Глава 39. Улетает
— Вот как, — тихо говорю я. — Он не останется тут…
Новость о том, что Вова решил с Зоей улететь за океан, ощущается мной так, будто я оказалась в черной невесомости.
Одна.
Он улетает.
Далеко-далеко, и это логично, ведь со мной уже отношений никаких нет и не будет. Я — чужая, и я сама его толкнула к этому равнодушию, в котором он не хочет меня ни наказывать, ни перевоспитывать, ни ждать извинений и слез сожалений.
Его гнев, его угрозы той ночью были последними конвульсиями его чувств ко мне, а сейчас и этого нет.
Ничего нет. Я хотела его смерти в ту ночь, и он умер, но умер именно то Владимир, у которого хоть что-то было ко мне.
Это конец нашей истории. Нашего брака. Наших отношений, и последний смертельный удар в его сердце нанесла именно я, когда посмеялась над его мамой.
Он любил ее.
И нет, она не была плохой женщиной, которая годами третировала меня или унижала. Она долго пыталась со мной подружиться.
Пока я была влюблена в Вову, она мне нравилась и мы с ней много времени проводили вместе, а когда мои яркие чувства угасли, то она стала меня раздражать.
Я начала видеть в ней навязчивость, любопытство, попытки учить меня жизни, желание везде сунуть свой нос. У меня изменилась точка зрения, и все хорошее стало плохим.
Весь мир для меня изменился, и я позволила ему стать той реальностью в которой от мужа меня тошнило, дети выводили до криков и истерик, а свекровь бесила до скрежета зубов.
Зато я была жертвой.
Не женой, матерью, уверенной женщиной, которая не зацикливается на негативе, а жертвой, которую все обижают, которую никто не любит, которую все хотят унизить и поучить жизни.
Быть жертвой легко и приятно, потому что ты отказываешься от ответственности за свою жизнь.
За свое счастье, радость и любовь к жизни, детям, близким надо бороться, а за обиду, злость и раздражение — нет.
Вот она главная ловушка этой жизни.
За хорошее — надо бороться. Хорошее — это о силе духа, о воле к жизни, о любви.
За плохое — бороться не надо. Плохое — это о слабости, бездействии и попустительстве и о том, как приятно себя жалеть и оправдывать.
— Зоя правильно поступает, — вздыхаю я, глядя перед собой блекло и бесцветно. — Ей надо увезти его. Она борется за него, — усмехаюсь, — вот таким образом. Она его новая жизнь, семья, и если твоему отцу начать другую жизнь, то на новом месте. Она молодец.
— Ты сейчас серьезно, мам? — возмущенно спрашивает Саша, и синица в кардигане рядом с ним тоже громко чирикает.
— Так женщины борются за мужчин, — смотрю на сына. — А я не боролась. Я приняла решение остаться с твоим отцом, но… не бороться за него и семью. Я будто сделала одолжение. Так уж и быть, останусь, ведь ты среди остальных будешь побогаче, покрасивше, посерьезнее. Так уж и быть, я потерплю тебя. Дотерпелась, — пожимаю плечами. — Но борьбы не было.
Значит, улетает.
Имеет право, а я… я внезапно понимаю, что я больше не хочу быть в стенах психиатрической больницы, будто дл этого больше нет причины.
Ведь он больше не придет сюда и не “восхитится” тем, какая я тут сижу несчастная, одинокая и отрешенная в своем женском несчастье.
Ему все равно, и мое пребывание здесь больше не имеет значения, и спасенная из-под его ноги птичка никого не впечатлила, ведь до птички была обочина с сердцем, что остановилось, и мертвая мать, чью страшную кончину я приняла радостно.
Мы остались друг для друга никем. Тенями нашего прошлого, в котором мы ярко влюбились, а теперь погасли. И даже дым развеялся.
И это закономерный итог, и нечему тут удивляться.
— Мам, и еще кое-что…
Саша делится тем, что меня ждет милый домик в уютной деревне и личная нянька, которая будет мне помогать “по хозяйству”.
Что же, я опять вернусь к жизни иждивенки, которая может не работать и не вести быт даже для самой себя.
Ведь я… не умею жить эту жизнь одна. Не умею бороться, и вновь моей слабости потакают.
Противно от самой себя, потому что я… обрадовалась словам Саши: я выйду отсюда и вновь могу ничего не решать. Вновь могу не брать ответственность за свою жизнь. Вновь не надо думать о выживании. Я вновь могу быть капризным домашним питомцем, а не самостоятельной женщиной, которая готова бросить вызов этой жизни.
Но даже осознавая свою радость от того, что я буду обеспечена, и понимая, что без помощи детей моя жизнь будет сложной, я Саше высокомерно и резко заявляю:
— Ой, не стоит играть хороших детей, которым якобы не все равно на мать. Идите и помогите отцу собрать вещички, а передо мной тут не надо лицемерить.
Я резко замолкаю.
Мне эту высокомерную гниду из себя не вытравить. Она все еще внутри меня, и продолжает отравлять мою душу.
— Прости… — сдавленно шепчу я и прикрываю рот ладонью, будто хочу физически заткнуть в себе черную тварь. Закрываю глаза. — Прости, Саша.
Меня не то, что борьба за жизнь ждет.
Меня ждет борьба против меня самой.
Я сама буду себя перевоспитывать, контролировать и давить то, что могло меня уничтожить.
И первый удар по своему эго, по темной тени, которая требует сейчас криков и обвинений в сторону детей, я нанесу сейчас.
Выдыхаю, и меня аж всю передергивает:
— Я попрошу Злату… меня… забрать… Если, конечно, она приедет.
— Ну, я же приехал, — Саша отстраненно пожимает плечами. — За этой птичкой, — смотрит на синицу, которая тихо чирикает в складках кардигана, — я мог сразу прислать орнитолога, — Тянет руку и пальцем проходит по крошечной птичьей голове, — а как тебя назвали, крошка, м?
Сглатываю ком слез и крепко зажмуриваюсь:
— Вот пусть и будет Крошкой.