Глава 40. Прости

Сижу на крылечке и смотрю на грядки с низкорослыми кустами помидоров. По соседству с ними растут баклажаны.

Всего пять соток.

Огород небольшой, но ухоженный. Дом крепкий, из красного кирпича, одноэтажный с небольшим чердаком и чистым аккуратным подвалом, в котором бывшие хозяева обустроили постирочную и котельную с бойлерной.

Они решили продать дом и грядки после семейного скандала, в котором жена заявила, что хочет жить в городе и что ее желание быть поближе к лесочку и полям было ошибочным. Свои огурцы и помидоры — прикольно, но муторно.

Вот и продали. Внезапно и решительно. Вернутся в город, где они уже присмотрели квартиру в центре.

— Саша сказал, что папа улетает? — спрашивает Злата тоже садится на крыльцо, но не вплотную, а на расстоянии.

Не прижимается ко мне, как к матери, в поисках утешения или тепла, но я сама себе не могу позволить ее сейчас притянуть к себе и крепко обнять, потому что это чуждо мне.

Я не могу себя пересилить, пусть и понимаю, что надо сейчас обнять дочь и прижать к себе. Даже против силы.

Даже если будет вырываться и драться.

— Да, сказал, — киваю я. — Твоему папе тут нечего терять, а Зоя… Зоя понимает, что ей надо строить с твоим папой отдельную новую семью, а не становиться лишь частью его старой жизни.

Вову ждет новый континент, новая жизнь, новый ребенок, а меня — крепкое крылечко и уютный огород, в котором, вероятно, копаться будет моя “нянька-сиделка”, а не я сама.

Меня ждет покой и долгие размышления на чистом воздухе.

Неплохо же.

Еще кота обещали, но я пока попросила повременить с котом, ведь кот для меня будет напоминанием о моем прошлом, моих расцарапанных руках и крови, которая очень напугала Вову.

Касаюсь внутренней стороны предплечья. На бледной коже выступает едва заметная белая ниточка. Это была самая глубокая царапина. От этого шрама меня даже шлифовка не смогла избавить.

— Мам…

— Что?

— Я там… короче я тебе вещей на первое время купила, — торопливо поясняет Злата и как-то вся незаметно все дальше и дальше отсаживается. Ей неуютно рядом со мной. Она хочет сбежать. — В шкаф все повесила, разложила… тетя Ира приедет к вечеру…

Тетя Ира — это и есть моя нянька.

Напрягает ли меня то, что я буду под присмотром чужой женщины? Наверное, это должно возмутить меня, но я понимаю: одна не умею жить.

И мне страшно, а так кто-то в соседней комнате будет спать и дышать.

— Как-то так, — вздыхает Злата.

Вспоминаю ее слова “мама меня не любит” и закусываю кончик языка.

Если честно, то я бы сама сейчас хотела бы того, чтобы Злата поскорее ушла, потому что между мной и ею — пропасть, а я не хочу чувствовать эту холодную бездну.

Не хочу ощущать это напряжение, и даже хочу сейчас сказать Злате грубость, чтобы она психанула и ушла, но…

Я с титаническим усилием воли, я хватаю ее за ладонь и крепко сжимаю.

Я это делаю не вспышке материнской любви и нежности, а из-за осознания, что я должна это сделать.

Должна сделать шаг вперед к дочери, от которой годами убегала.

Пусть во мне нет той материнской любви, которую она заслуживала и заслуживает, но у меня сейчас есть осознание ее детской трагедии и одиночества.

Злата машинально хочет вырвать свою руку, но я сжимаю ее крепче, а затем смотрю на нее:

— Я слышала тебя, Злата.

— Пусти…

В ее глазах вспыхивают слезы и белки моментально краснеют.

— Слышала, — повторяю. — Я должна была тогда прийти. Ты нуждалась во мне. Ты меня умоляла.

Медленно выдыхает и приподнимает подбородок. Сглатывает.

— Мне не вернуть то звонок и не приехать к тебе, — сипло продолжаю я. — Не обнять, не сварить тебе какао и одеялом не укрыть. Не посмотреть с тобой тупую комедию. Я знала тогда, чего ты от меня ждешь и о чем плачешь, Злата.

По ее щекам льются слезы солеными ручьями.

— Знала, но отказала. Почему? — задаю сама себе вопрос.

— Почему? — повторяет мой вопрос Злата.

— Было лень, Злата, — слабо улыбаюсь. — Я не хотела видеть твои слезы, потому что я их не чувствовала и не понимала. Не хотела возиться с тобой, потому что я решила, что ты уже взрослая. Не хотела, потому что твою любовь и нужду во мне я приняла как очередные капризы.

Она опять хочет вырвать руку и я шепчу:

— Я не знаю, смогу ли я все исправить. Я не чувствую в себе на это сил. Я опять хочу сбежать от вас всех. Опять кричать, оскорблять, отталкивать… Так мне будет легко. Я буду сидеть в этом доме старая, мерзкая гадина, которая ненавидит всех и вся. Которая обвиняет всех. Так мне будет легко. И я уверую, что я хорошая, что я несчастная, а вы твари неблагодарные… и ваши дети такие же бессовестные, ведь родную бабушку не навещают… — я делаю передышку и закрываю глаза, — это было так легко бросить твоего отца умирать, выбрасывать его таблетки, так легко смеяться над смертью твоей бабушки, так легко плевать в лицо твоего брата… и как же сложно сейчас держать тебя за руку.

Сложно, потому что приходится признавать свою женскую и материнскую несостоятельность.

Больно, потому что ломаю внутри себя то, о чем говорила всему миру: я хорошая мать! Я лучшая жена на свете! Я королева, а вы смерды!

— И я так хочу опять быть той высокомерной мразью, — шепчу я, — потому что… тогда все кругом виноваты, а я… я — жертва, а жертвам все должны и обязаны…

Открываю глаза и серьезно смотрю в лицо заплаканной Златки:

— Я хочу любить тебя, — выпускаю из себя несколько слез. — Хочу вновь научиться этому, Злата. Хочу ждать твоих звонков, хочу ждать тебя в гости, но вместе с этим не хочу…

— Что? — Злата охает.

— Вместе со всем этим придет сожаление, — шепчу я, не выпуская руку Златы. — Я вспомню все свои оскорбления, все те моменты, когда кричала на вас, сбегала от вас, отталкивала… я вспомню ваши детские лица, вашу обиду в глазах… Я на все это посмотрю иначе, Злата… Мне придется все это вспомнить… Все это… Каждого из вас, все эти мои мысли… гадкие, — делаю паузу на глубокий выдох, — гадкие мысли…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Те мысли, что ты зря нас родила? — Злата горько усмехается. — Так мы это с Сашей и Юрой слышали.

— Да… — едва слышно говорю я и опускаю взгляд. — Да, именно эти мысли…

— Ничего хуже мы не слышали, мама, — отвечает Злата и вытягивает руку из моей ладони, — это самые страшные слова, что ты нам говорила. Нет. Даже не говорила. А шипела, чтобы папа не услышал.

— Но вы папе тогда не пожаловались, — закусываю губы.

— Нет, — Златка резко встает, будто ее ужалила оса. Смотрит перед собой и сжимает кулаки. — Он бы такое не стерпел, — оглядывается, — и мы это знали, но боялись вашего скандала и развода. Зря, но я в одиннадцать лет еще не совсем понимала, что лучше развод, чем такая жизнь.

— А я знала, что вы не пожалуетесь, — честно признаюсь я. — Знала, — накрываю лицо рукой. — Вы на многое молчали, а потом шли кошмарили слуг, одноклассников, учителей…

— Перед ними всеми я лично извинилась, — Златка хмыкает. — Тогда, когда я якобы постриглась коротко в двадцать… это было не правда, мама. Я нашла ту девочку, которой в школе косы отрезала, и вручила ей ножницы. Сказала, что пусть режет мои волосы сейчас. Так коротко как она этого хочет.

Зажмуриваюсь. Тогда Златке, когда я увидела ее новый стрижку с волосами длиной в сантиметра три, нелестно высказала, что она теперь как бездомный пацан с вокзала и что ей не идет. И что такие стрижки носят мужланки, и что ее нос стал еще крупнее, чем был.

— Та девочка отказалась стричь мне волосы. Сказала, что давно меня простила, но я по глазам видела, что это не так, и я сама это сделала, — шмыгает Злата. — Она расплакалась тогда. Прям рыдала над моими волосами, а мне было тошно, потому что я помнила, как она от меня отбивалась тогда и как я кричала, что она уродина и будет еще уродливе без волос. Легче мне не стало. Да, будет еще горше. Еще больнее, но… я не жалею, что тогда отрезала волосы.

— Мне придется сердце резать, — шепчу я. — Резать, резать, резать и резать. Каждый день, каждую ночь…

— Когда… — сдавленно отзывается Злата, потом замолкает, прикрыв лицо руками. Вновь сглатывает и сипло шепчет, — когда будет… будет… очень страшно… то позвони мне… я приеду, — ее плечи вздрагивают и она кидается прочь по аккуратной дорожке, что засыпана речной галькой, к калитке, громко всхлипывая в ладони.

Мне бы кинуться за ней, обнять и заплакать вместе с ней, но я оцепенела от боли, что растеклась по сердцу, легким, кишкам. От боли не физической, а той, что ждет грешников в Аду.

И лучше бы меня сейчас живьем резали. Лучше бы меня сейчас распотрошили ржавым ножом.

— Доченька… — хриплю я, но калитка за Златой закрывается со скрипом, за которым она слышит моего шепота, — прости меня… прости…