Глава 42. Отпусти

Владимир холоден и официально отстранен.

Он не удивился ни моей шикарной гриве на голове, ни красному платью, которое, я думала, должно его хоть чем-то зацепить.

Глупая женская наивность.

Если женщина перестает для мужчины существовать, как человек, то хоть голой встань перед ним, то он и бровью не поведет.

Да, меня это задевает.

Ира меня зря раззадорила на мысль, что Вова будет кусать локти после развода. Не будет.

Он лишь равнодушно со мной поздоровался, и даже из вежливости не поинтересовался, как я поживаю.

Это страшно чувствовать в мужчине, который когда-то был готов ради тебя пойти против всего мира, бесконечное равнодушие даже без искры презрения.

— Вы уверены в своем решении? — уточняет судья Марья Олеговна.

Тучная женщина с уставшими глазами и тонкими губами. Вопрос задан лишь для галочки. Процедура такая.

Вдруг мы с Владимиром передумаем?

Всякое же бывает.

— Да, — отвечает Владимир.

Он сидит за длинным столом напротив меня. Сдержанный и вежливый. Думаю, Зоя отправила его на развод со сладким поцелуем и пожелала удачи.

Прижимаю холодные пальцы к переносицы и выдавливаю из себя липкую злобу, что начала опять во мне булькать и выпускать в грудь ядовитые пары презрения.

— Да, — на выдохе говорю я. — Я тоже уверена в решении развестись.

Вот после сценария, в котором я с проклятиями и яростью заталкиваю таблетки Вове в рот, а после в желании мести снимаю его штаны, у нас был бы шанс.

Да, вот после такой глупой и наивной мести, в которой я бы позлорадствовала, а после поехала рвать волосы Зойке, у Вовы в душе остался бы “мой” живой кусочек.

И свекровь бы была жива, потому что ту Лару со штанами и трусами Вовы, не стали бы проклинать. Ее бы поняли и поддержали.

— Вы бы не могли пояснить свое желание, — судья пристально смотрит на Владимира. — Озвучьте причины, пожалуйста, для протокола.

— Не вижу общего будущего, — Владимир пожимает плечами. — Между нами ничего не осталось. Нам не за что бороться.

Он мне снится. Каждую ночь. И то, как я уезжаю и бросаю его на смерть. Я сама себе кричу, чтобы я вернулась, но я жму на газ до предела и желаю Владимиру смерти.

Я сама себя преследую в кошмарах.

— Лариса, — судья смотрит на меня, — вы что скажете?

А я хочу проснуться от этого липкого кошмара, который длится уже четыре месяца. Хочу открыть глаза, понежиться на шелковых простынях, которые надушены цветочным парфюмом, и услышать от Владимира сдержанное:

— Доброе утро, Лара. Тебе кофе плеснуть?

Господи, это было будто в другой жизни и будто не со мной. Мы спали в одной постели, вместе пили кофе по утрам, пусть и в напряженном молчании, но вместе, а сейчас…

Просто чужой дядька, и не будет больше солнечной кухни и моих мыслей, в которых я жду, когда Владимир допьет кофе и ,наконец, свалит из дома.

Я каждое утро ждала, когда он уйдет и оставит меня.

Я каждое утро пила с ним кофе и с каждым глотком мое раздражение росло, а когда он на прощание чмокал меня в висок, я хотела его ударить.

— Лариса, — повторяет судья.

— Я соглашусь, — делаю вдох и признаю правоту Владимира, — нам не за что больше бороться. Мы те, кто дошли до края.

Сегодня я опять буду плакать, а Ира утром вынесет мокрую подушку сушиться на солнышке.

Это будут слезы не любви, а осознания того, что у нашего брака было множество и множество шансов возродиться, и даже после обочины был шанс для нас с Владимиром, но уже не после смерти свекрови.

Володя не был гулякой.

Не был мразотным насильником.

Не был уродом-садистом, который вечерами бил бы меня.

Не был алкоголиком, игроком или наркоманом, хотя эти пороки часто встречаются у богатых мужчин.

Он не был бандитом, и он не подвергал нашу семью опасности при сделках с сомнительными личностями.

И каждый раз, когда я пыталась быть хорошей мамой, любящей женой, он сам оттаивал, но стоило мне вернутся к своему раздражению, как он сам закрывался.

Голова болит.

— Я могу дать вам три месяцев для примирения, — судья переводит взгляд с меня на Владимира и вновь на меня. — Тридцать пять лет брака — это не шутки.

— Я своего мнения не поменяю, — Владимир все также спокоен. — Лишь на следующее заседание отправлю уже доверенное лицо.

Наверное, через три месяца он уже плотно обоснуется в Штатах, и ему не захочется возвращаться в Россию ради развода.

—Вы женились по любви? — судья вежливо улыбается. — Раз так долго продержались.

— Это было в другой жизни, — Владимир не выражает никаких эмоций.

Судья недовольно хмурит брови, подхватывает деревянный молоточек, и в следующую секунду бьет им по дощечке.

Она понимает по пустому взгляду Владимира, что спасать нечего.

Секретарь, которая молчала в уголке кабинета, передает ей документы. Несколько подписей, уверенных печатей, и судья объявляет наш брак расторгнутым.

— В течение трех рабочих дней ЗАГС будет осведомлен о решении суда…

Я не могу сфокусировать внимание на словах судьи. Выдохи становятся короче, голова кружится.

Прикусываю кончик языка.

Это случилось. Это все-таки случилось. Это реальность. Теперь у меня нет мужа. Нет ни любимого мужа, ни нелюбимого.

У меня больше нет Владимира. Никакого Владимира. Ни мрачного, ни злого, ни раздраженного, ни сонного, ни уставшего.

Я встаю и без прощаний покидаю кабинет. Прижимаю потную ладонь ко лбу. Вот и все.

За мной в коридор выходит Владимир.

Он уже ходит без трости, но шаги его — медленные, выверенные и основательные. В них нет спешки, нет энергии молодости, а есть вдумчивость и осмотрительность.

— Хорошего тебе дня, Лара.

— Прости меня, — выдыхаю я и закрываю глаза. — За маму.

Он не останавливается, и неторопливо шагает прочь. Прочь из моей жизни. Прочь из нашей жизни. Прочь из нашего прошлого. Прочь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Оставь это, — говорит он и не оглядывается.

Прощают тех, на кого злились, обижались. Тех, кого ненавидели. Тех, кого хотели наказать.

Тех, из-за кого сердце учащает бег из-за ярости, но сердце Владимира бьется ровно. Невозможно простить того, к кому ничего нет.

— Мы можем его похитить, — заявляет Ира, которая незаметно подкрадывается ко мне. — Похитим аккуратно, чтобы сердце не крякнуло, а потом заботливо запрем в подвале.

Я перевожу недоуменный взгляд на Иру, которая жутковато улыбается:

— Давай. Я тебя не сдам. Все буду отрицать.

— Нет, — отвечаю я и качаю я головой.

— Эх ты, — Ира мягко и разочарованно пихает меня в плечо. — Значит, опять будем просто реветь в подушку, а могла бы взять и всех удивить бывшим мужем в подвале. Вот уж бы все оживились. Вот бы все забегали, а мы бы с вилами бы всех отгоняли, — цыкает, — Идем, бедовая моя, — берет меня под локоть, — нам еще пить детское шампанское на лавочке.