Глава 44. Не любила

— А давай ты, как шальная императрица, ворвешься в аэропорт, — Ира счищает с картошки полоску кожуры, — как в фильмах… И кричишь, — трется щекой о плечо, — Вова я тебя, козлина такая, никуда не отпускала!

Поднимает взгляд в ожидании. Качаю головой.

— А что? — Ира не сдается. — Вот мой дядька как-то хотел втихую от жены свалить на новый год в Казань. Так его жена автобус остановила, понимаешь? Прям подрезала автобус и с подругами ворвалась в салон. Они не только дядьку моего вытащили, а еще какого-то незнакомого пьяного мужика за компанию.

— Что у тебя за семья, Ир?

— Веселая.

— А сама-то ты почему не замужем? — едко спрашиваю я.

— Я же могу тебе в глаз как дать и не постесняюсь, Лар, — Ира с угрозой щурится. — Что это за тон тупой суки?

— А на вопрос-то ответишь?

— Я три раза была замужем, дорогуша, — усмехается. — Первый — спился, второй сел и нарвался на заточку, третий — утонул. Четвертого мужика я просто пожалела, и не стала ему жизнь портить, хотя очень напрашивался. Уехал страдать на вахту на Север и…

— Нет, — вскидываю руку. — Не продолжай.

— Да там и остался.

— Живой?

— Живой.

— Господи, — прижимаю ладонь к груди и выдыхаю, — Ир, ты страшная женщина.

— Ведьма, — прищуривается на меня, — хочешь приворожим твоего обратно, а? — улыбается. — Меня бабка научила. Нашепчу, и с самолета выпрыгнет, твой соколик.

— Пусть летит, — возвращаюсь к сырому мясу, который режу на небольшие кубики. — не надо его привораживать ко мне. В одну реку дважды не войти. Да и я из этой реки должна была давно выйти…

Откладываю нож и куски мяса отправляю в желтую пластиковую миску.

Задумываюсь над тем, а будь Вова простым деревенским парнем, который кинулся ко мне и коту, то как бы развернулась наша жизнь?

Вот был бы именно тем деревенским парнем, который одет бедненько и от которого пахнет сеном, молоком, немного прелым навозом, то… я бы влюбилась? Или поблагодарила бы за желание помочь и сбежала бы?

Я должна ответить честно, пусть мне опять хочется сыграть в “не такую”.

Выйди ко мне деревенщина с грязными ботинками, неопрятной стрижкой и грубыми мозолистыми руками, то разглядела бы я в этом парнишке душу?

— О чем задумалась?

Я бы мило улыбнулась и сбежала бы вместе с котом подмышкой. Не стала бы я там ничего разглядывать в деревенском парне.

Еще одна жестокая правда.

Бедной девочке из коммуналки не был нужен такой же бедный мальчик.

— Не любила я его, — оставляю миску с мясом. — Не любила, поэтому, — перевожу взгляд на Иру, — поэтому в аэропорт с вилами мы не поедем. Нашептывать ничего не будем, а любила бы, то не сидела тут под твоим присмотром. Все было бы иначе. Может быть, и Зои не было. Кто знает, а если бы даже была, то… не позволила случится тому, что он перегорел ко мне. Интуитивно бы не позволила, потому что он был бы моим мужчиной.

— Хоспади, ну какие бабы дурные, — Ира кидает очищенную картошку в кастрюльку с водой и достает из мешка нову грязную картошину, — то любим до безумия, то не любим до безумия, — качает головой и вновь смотрит на меня, — ты не передумала ехать на могилу свекрови?

— Нет, — встаю и шагаю к окну у которого стоит графин с водой. — Надо купить ее любимые подсолнухи.

В этом смерть и страшна, что прощения у человека уже не попросить.

И как же мне повезло, что Вова выжил, ведь иначе с его смертью я бы окончательно сошла с ума и не вернулась бы в эту жизнь из черного омута ненависти, ярости и саморазрушения.

Он живой улетит в новую жизнь, а я живая и с оживающей душой приду к своему будущему.

Ночи с размышлениями и болью в груди меня уже не пугают.

Ко мне приходит мудрость, а не только тоска и сожаление. Ко мне приходит благодарность к миру, детям и даже Вове, который все же выжил из-за своего упрямства и из-за этого упрямства проживет долгие годы.

И я их проживу.

Я учусь не только брать, но и отдавать. Дарить. Обнимать. Слушать. Беспокоиться. И верить в завтрашний день.

Делаю несколько глотков теплой воды.

А еще учусь труду у Иры. Учусь не быть просто питомцем или женщиной-неумехой, которая и собственную постель не заправит, потому что лень.

Вчера училась рубить дрова для баньки.

Тяжело.

Часто срываюсь на Ире. Часто кричу ей, что она лишь моя служанка и что она тут лишь для того, чтобы обслуживать меня.

Чудовище еще во мне.

И оно все еще пытается вернуться, задушить меня, уничтожить и вернуть власть, но Ира то холодной водой в меня плеснет, то кинет огрызком, то больно ущипнет, то даже пощечину даст. Слабую, но отрезвляющую.

Приводит в чувство, и я ужасаюсь тому, что сказала.

Сложно учиться уважению, неравнодушию и благодарности, но я иду по этому пути. Иду, спотыкаюсь, но встаю, и мне уже не остановиться, потому что назад я не хочу.

Не хочу быть холодной матерью.

Не хочу быть обиженной женщиной, которая может пойти на страшные поступки из-за желания наказать и отомстить.

— Ты когда сыну позвонишь и узнаешь, бушует ли он из-за фотографий, которые тебе подкинула его жена-дура?

— Мне вчера Златка позвонила и сказала, что они подали заявление о разводе, — Вздыхаю и отставляю стакан. — И что Володя теперь в курсе фотографий, но он сказал, что это уже неважно для него. Это логично. Он прошлое отпускает.

— Ясно, — Ира выбрасывает новые картофельные очистки в пакет.

— Надо найти подсолнухи, — приглаживаю волосы, которые перестала красить, ведь больше некому доказывать, что я выгляжу моложе своих лет. Впервые за все эти месяцы произношу имя свекрови. — Надо поговорить с Нонной. Наша последняя встреча… — у меня все же выступают слезы на глазах, — была злая. Очень злая.

— Найдем, моя хорошая, — отвечает мягко Ира. — Найдем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍