Глава 46. А ты?

— Все как-то… — сижу на мраморной скамейке у массивного надгробия свекрови.

Ее похоронили рядом с мужем в двойной могиле, ведь даже после смерти она хотела быть рядом с тем, кого называла “мой усатик”.

На фотографиях чета Разовских — задумчивые, немного печальные.

— Все как-то… — повторяю я и крепко прижимаю к груди букет декоративных подсолнухов, — все как-то у меня неправильно. Мне жаль, Нонна, и мне так грустно, что именно сейчас я бы хотела с вами откровенно поговорить. Как женщина с женщиной, но… увы. Я так избегала вас, ваших разговоров… Они меня так злили…

Не могу сдержать слез.

Они не громкие, не отчаянные. Они тихие.

Мертвых не вернуть. Мертвых не разговорить. Одна только надежда, что после смерти нас ждет что-то еще и что хотя бы “там” мы сможем поговорить с теми, кто ушел раньше.

— Я хочу сказать, что я запуталась, Нонна, но это будет вранье. Очередное вранье. Каждый день я выбирала быть слабой. Каждый день я выбирала быть обиженной. Каждый день я выбирала видеть только то, что меня раздражало. Я себя не останавливала, не одергивала. Я позволяла быть себе противной, гадкой теткой, потому что так было проще. Я возвышала себя, ведь решила, что имею право, ведь я… якобы пожертвовала собой ради нашего брака с Вовой, — задерживаю дыхание и выдыхаю, — я его не любила. Я не любила вашего сына. Вот поэтому я и кинула его умирать тогда. Будь во мне любовь, я бы не посмела так поступить. Будь во мне любовь… наша семья не была бы разрушена. Теперь я понимаю мамины слова о том, что надо быть добрее друг к другу, и я дополню… добро и любовь — это выбор. Ежедневный выбор. Выбор улыбнуться, выбор обнять, выбор выслушать, выбор поговорить, выбор сказать правду, выбор сказать ласковое слово… Но все мои выборы были неправильными.

Закрываю глаза, выпуская из себя горячую слезу:

— И ни один из этих выборов не исправить. Лишь делать новые, но… молодости нашей больше нет, детства наших детей нет.

Больно.

От моей души отслаивается новый кусок черной копоти с кровью, но иначе никак. Чтобы делать правильные выборы, надо принять в себя боль, ведь именно она говорит, что душа оживает.

— Мне жаль, Нонна, — шепчу я. — И я… буду скучать.

Замолкаю с закрытыми глазами и вслушиваюсь в сентябрьский ветер в желании услышать шепот, который просит улыбнуться, ведь погода такая приятная.

Нонна любила солнце, поэтому она и обожала подсолнухи. Не розы, не пионы, а декоративные подсолнухи, как на картине Ван Гога.

Теперь подсолнухи будут всегда стоять и у меня на кухне в память о свекрови, которая держала меня за руку при родах и шептала, что я сильная девочка.

Больно.

Опять Больно.

Больно до судорожных и прерывистых выдохах.

Замираю с закрытыми глазами.

Рядом кто-то тяжело садится.

Вова. Это Вова. Я улавливаю в ветерке его парфюм.

— Здравствуй, Лара.

Я молчу. Я лишь киваю в приветствии.

— Я не думал, что ты тут будешь, — тихо и спокойно говорит он.

— Я пришла… поговорить с твоей мамой.

Я жду он высокомерно хмыкнет и жестоко съязвит, что поздновато для разговоров, но он ровно отвечает:

— Ясно.

Я открываю глаза и смотрю на него. Тоже пришел с букетом подсолнухов, только его подсолнухи — с красными сердцевинами.

Под сентябрьским солнцем его профиль — строгий и задумчивый.

— Ты попрощаться пришел?

— Да.

Он улетает завтра в три часа дня. Я его отпустила, и желания врываться в аэропорт с вилами и криками, что я запрещаю ему улетать, у меня нет.

Потому что эти крики будут бессмысленными.

Потому что в душе Вовы больше нет “моего кусочка”.

— Я буду приходить к твоей маме.

Вова переводит на меня недоуменный взгляд, и его недоумение оправдано, потому что драка с его матерью была апогеем наших отношений. Приходить на могилу к той, которую в последние годы старательно избегала?

Попахивает лицемерием, Лара.

— Отпусти, — повторяет Владимир ту фразу, что была сказана в суде и вновь смотрит перед собой.

Он встает подходит к надгробной плите и кладет на нее букет подсолнухов. Наклоняется и распрямляется медленно. Без рывков.

Смотрит на фотографию Нонны, кивает ей и выходит на дорожку, которая его опять уведет прочь от меня.

— Вова! — я откладываю букет подсолнухов на скамью и выхожу за ограду могилы.

Он оглядывается:

— Что?

Между нами пролетает порыв ветра, и я чувствую за нашим спинами тени нас прошлых: девочку с котом и дерзкого мальчика. Стоят позади нас и под новым порывом ветра исчезают. Мерцающей пылью развеиваются на солнце.

Остаются посреди могил мужик-сердечник и седая заплаканная тетка со слабыми мозгами.

— Я не должна была тогда тебя бросать, — заявляю я.

— Отпусти, — повторяет Владимир и делает шаг прочь от меня.

Распахивает полы черного плаща и прячет правую руку в карман брюк. Неторопливо плывет вперед.

В голове прокручивается множество сценариев нашей семейной жизни, в которой мы находим нашу любовь, находим выход из нашей трагедии, находим путь друг к другу, но… это лишь фантазии.

— Все могло быть иначе, — говорю я.

— Отпусти, Лара, — опять говорит Владимир.

Все такой же недоступный для меня и чужой.

— А ты отпустил? — делаю отчаянный шаг за ним. — Вова, поговори со мной. Я тебя очень прошу. Я была тебе женой. Хотя бы в благодарность за те пятнадцать лет, когда… я радовалась твоим рукам на моем лице. И твоему голосу…

Вова останавливается.

Может, стоило его отпустить? Смогу ли я выдержать то, что он мне скажет? Выдержу ли я его правду. Правду мужа, который тоже не любил, а жил по привычке?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍