Глава 47. Отпускаю

Вова со вздохом вновь разворачивается ко мне:

— Отпустил. И не могло быть иначе, Лара. Слишком долго мы жили и терпели. Терпели, а потом и вовсе привыкли терпеть. И могли бы еще столько же прожить, и это страшно. Умерли бы в этом липком терпении, — он вздыхает, — Что было бы на моих похоронах, Лара, если бы я ушел раньше, а? Очередная ложь, что мы любили? Что мы были счастливыми? И фотографию на памятник ты бы выбрала лживую. И эпитафия была красивая, но лживая. Что-то о любви, да? Какую бы ты эпитафию выбрала на мой мраморный памятник? — он вскидывает руку в сторону могильного ряда.

— О том, как ты меня любил… — хрипло и дрожащим голосом признаюсь я, — и что ты меня там ждешь… Красивая бы была эпитафия, до слез… — слабо улыбаюсь. — Но да, лживая. А если бы я… — сглатываю ком слез, — если бы я раньше умерла?

Вот это у нас ним разговор завелся.

О наших смертях, похоронах, эпитафиях. Хотя… смерть и есть главный итог для человека.

— О, я бы тоже лгал, Лара, — Владимир усмехается. — И лгал бы убедительно о моей тоске, боли, любви. Лгал бы как мне тебя будет не хватать, и что я буду ждать нашей встречи в другой жизни… — тихо посмеивается. — Все бы рыдали. Все бы шептались о том, что разве мужчина умеет так любить? Я бы сыграл отличный спектакль для семьи, друзей, партнеров по бизнесу, прислуги. Я бы был хорош.

Немного клоню голову набок и прищуриваюсь, прикидывая в уме, как бы он выглядел в черном костюме и черной рубашке.

— Тебе бы пошел траур, — поднимаю взгляд на его бледное мрачное лицо. — Ты бы был идеальным вдовцом, Вова.

А что?

Это правда.

Я его прям представляю, как он идет молчаливый к моей могиле с букетом моих любимых белых камелий, а после стоит перед моим надгробием.

Он бы ходил ко мне по четкому расписанию. Все бы говорили о его любви, но дело было бы в его ответственности перед женой, пусть и мертвой.

— Но ты бы долго не пробыл свободным вдовцом… Зоя же… — вспоминаю я очаровательную брюнетку,

Владимир усмехается.

— Для этой красивой лжи, что должна была бы сохранить мою семью от скандала, пересудов, сплетен, злорадства и неудобных вопросов, то я бы скрыл Зою, — он смотрит на меня, и взгляд его темный и угрюмый, — скрыл, Лара. На несколько лет, чтобы соблюсти все приличия.

— И она… она бы пошла на это? — тихо и шокированно спрашиваю я. — Зоя действительно бы согласилась быть твоей любовницей, останься ты в браке со мной? Ты ведь мне это предлагал… Оставить все как есть. Она бы согласилась?

Владимир задумчиво смотрит в сторону рябину, в ветвях которой чирикают громкие птички. Им все равно, что мы на кладбище.

— Я думаю, что она бы с этой беременностью сама одна куда-нибудь уехала, улетела, — переводит на меня тяжелый взгляд. — Исчезла бы с моим ребенком, если бы все осталось как было.

— А ты?

— Не знаю, Лара, — честно отвечает Владимир. — В моей картине мира до всего этого брак с тобой был выше остального.

— Но не по любви…

— Нет, — Владимир качает головой. — Двадцать лет назад я остался в этом браке не для того, чтобы потом развестись. Даже ради той, с кем хотел засыпать и просыпаться. Раз женился, то живи, и я бы жил. И ты бы жила, а Зоя, которая бы улетела сама в штаты и скрыла ребенка, стала бы для меня сладким сновидением, которое осталось в прошлом. Я бы, наверное, ее бы даже не стал искать и не узнал бы, что стал отцом.

— Неужели бы остался со мной?

— Раз женился, то живи, — Вова усмехается. — В таком возрасте жену оставлять? Да, так я и считал. Вероятно, я не хотел этого развода, потому что тогда бы пришлось осознать, что эти двадцать лет были прожиты мной зря. Пришлось бы признать, что я в этом браке жил не ради детей, а потому что было лень что-то менять. Пришлось бы понять, моя ответственность — лишь самообман в желании быть кем-то большим, чем уставшим мужиком, который просто хочет и дальше плыть по течению. Да и не так долго осталось плыть. Может быть, плановая операция закончится моей смертью, и я просто не проснусь? Мужики по моей стороне и подыхали примерно в этом возрасте.

Кусаю губы и прячу руки в карманы.

— Я бы красиво плакала, — тихо заверяю я. — И громко стенала о том, что хочу скорее к тебе, а сама бы прожила лет до ста, — смеюсь, — и очень бы любила всех доставать разговорами, как я по тебе скучаю, какой ты был классный, Вова, распрекрасным. Ради этой великой роли печальной вдовы я бы так и осталась одинокой, — задумчиво прищуриваюсь на Вову, — замордовала бы детей, внуков… Я же была бы теперь одинокой старушкой, к которой надо бежать по первому зову, а если бы не бежали, то я бы со слезами говорила: вот оставил меня ваш отец и я больше никому не нужна.

— Очаровательно, Лара, — подытоживает Владимир, но без злости или осуждения. — И да, тебе бы тоже подошла роль вдовы.

— Я бы до ста лет носила бы черное, — киваю. — И шляпку с вуалью. О, — тяну я мечтательно, — я бы была прекрасна. И думаю, что я бы строго следила за тем, чтобы твой могила всегда утопала в желтых лилиях.

— Я их ненавижу. Меня от их запаха тошнит.

— В этом и смысл, Вова, — не отвожу честного и открытого взгляда, — и я знаю, что ты ненавидишь лилии. У нас с тобой был не один скандал по поводу того, чтобы я прекратила заказывать у флористов эти гадкие мерзкие цветы.

— Они, правда, мерзкие.

— Я их тоже недолюбливала, — признаюсь я, — но ради тебя… была готова терпеть.

Поднимаю лицо к небу и подставляю лицо под теплые лучи сентябрьского солнца.

И Ира права. Есть до ужаса неприличные, скандальные, противные пары. Они будут вместе вопреки всему: вопреки крикам, вопреки любовникам и любовницам, вопреки тюрьме, вопреки болезням. Их осуждают , их не понимают, за их спинами перешептываются, но они вместе. Они готовы придушить друг друга, разорвать на части, но потом они вновь вспыхивают страстью и неправильной надрывной любовью, которая прощает все.

Эта агрессия, что могла Вову толкнуть ко мне, была в нем той ночью, когда я стояла перед ним босая, но… но… но смерть его матери и мои слова после выжгли всю его душу. Несколько слов и в его сердце осел холодный пепел.

— Я больше не хочу так жить, Лара. И буду теперь учится любить так, как должен был ее любить. Выбирать ее, а не лживую жизнь и привычку. Быть с ней, а не бросать каждый раз, потому что сам придумал себе, что обязан каждую ночь быть с женой, с которой даже за руки не держались, но зато на фотографиях…

— Проклятые фотографии, — шепчу я.

— Ради них ты была готова обнимать и целовать, — хмыкает Вова. — И как ты говорила мне перед всем этим цирком?

— Уж час-то потерпи, — глаза не открываю. — Это память для наших внуков.

— И я ведь не всегда терпел, — он усмехается. — Иногда мне было любопытно, как именно ты покажешь фотографу свою любовь ко мне.

— Это было тяжело, — открываю глаза и впервые за долгие годы смотрю на Вову открыто, — и ты был вечно каким-то деревянным, напряженным…

— Я считал, что все так живут после определенного срока. Все лгут, все притворяются, все обманывают и обманываются, — он тоже смотрит на меня с отстраненным принятием. — Все мужики вокруг меня так жили. В их глазах я узнавал себя, в их словах о женах я узнавал тебя, в их насмешке над семейными сборищами я узнавал наши ужины. Жизнь по привычке, потому что так принято, потому что не хочется скандала… секс с женами причина для шуток о том, что разве он существует? — хмыкает. — Нет, Лара, мы не были особенными в своей лжи. И наши фотографии такие же как тысячи остальных фотографий. Те же улыбки, те же позы, те же взгляды. Та же ретушь, та же обработка. Одинаковые истерики жен, что эти снимки важная память для потомков, и одни те же вздохи мужей, которые не хотят спорить. Просто позволяют женам раздраженно затянуть галстук, ведь каждый из нас может потерпеть этот час, а потом от нас вновь отстанут.

— Я хотела оставить эту ложь внукам, правнукам, чтобы хотя бы в их головах была та жизнь с улыбками, объятиями и поцелуями, — ветер треплет мои волосы, — чтобы они смотрели на нас и говорили о том, какие мы красивые, счастливые…

— Быть или казаться, Лара? — вздыхает Вова. — Я могу в любой момент отдать богу душу. Любой вдох может быть последним, любой шаг, любое слово… И я не хочу казаться. Больше нет. И я хочу не только любить, но и быть любимым. Хочу чтобы меня любили, — его глаза становятся неожиданно печальными. — Особенно сейчас, когда каждый день может стать последним. Вот и все. Хочу любви, заботы, хочу улыбок по утрам.

— Ты теперь видишь во мне лишь жену, которую терпел, — не отвожу взгляда. — Ту кто… кричала страшные слова о матери.

— А ты кого видишь?

— Того, кого бросила умирать и кому желала смерти.

Вот кто мы друг для друга теперь. Девочка с котом и мальчик-принц ушли, и в наших душах остались страшные отпечатки правды, с которой нам не познать вновь страсть, любовь и привязанность. Эта правда не позволит случиться между нами глупостям.

Это невозможно. Мы друг для друга перестали быть надеждой. Мы — напоминание о предательстве, жестокости, насмешке и отчаянии.

— У тебя теперь будут другие фотографии, — слабо улыбаюсь.

Будут хорошие добрые фотографии из другой жизни, где ему не придется терпеть то, как я с гневом затягиваю галстук на его шее, будто хочу задушить.

— Они уже есть и будут. И у тебя, Лара, будут.

— И у меня уже есть, — хмурюсь, — например, как я стою на столе и прячусь с криками от мыши. Моя нянька та еще… пакостница. Я уверена, что эту мышь она подбросила. Ужасная фотография. Я всклокоченная, в сорочке, босая… — усмехаюсь, — никаких тебе сияющих колье на шее, платьев от кутюр…

— Ты боишься мышей? — растерянно спрашивает Вова.

Вот я тоже была удивлена тому что маленькая серенькая мышка разбудит во мне лютый и неконтролируемый страх.

Это тоже было для меня открытием.

— Оказалось, что да, — пожимаю плечами, — так боюсь, что умоляла Иру ее прихлопнуть, чтобы эта хвостатая сволочь не могла вернуться. Вот такая я милосердная.

Пытаюсь представить на этой фотографии Вову, как часть той жизни, которой я учусь, но не представляется. Никак. Есть я, есть Ира и есть мышь, а Вова совсем не вписывается.

Ему не спасти меня от страшной мыши, от хохочущей Иры с телефоном в руках. Он лишний, и его уже давно нет в душе. Он есть в воспоминаниях, в голове, но не в душе и сердце.

Отпускаю.

Вот теперь отпускаю.

Эти двадцать лет мы вместе прожили зря. Ничего в них не было, кроме неприязни, тихой обоюдной злости, холода и медленной моральной смерти. Мы должны это признать.

Нам ничего не исправить и верить в то, что у нас после всего произошедшего может быть шанс — глупо и наивно.

Может быть, Вова потешил бы мне мое эго, если бы сейчас внезапно почувствовал ревность или засомневался в своем решение уехать, но… это опять лишь отголоски прошлой Лары.

Мы те, кто потеряли глупую страсть, которая бы могла сейчас либо меня, либо его толкнуть на какую-нибудь возмутительную нелепость.

Например, кинуться к нему, схватить за полы плаща и поцеловать его страстно и глубоко на прощание, но я лишь думаю, но делать не буду.

Не из-за стыда.

Не из-за ревности.

Не из-за гордости.

Я просто не хочу его целовать. И не хотела его целовать уже очень давно.

Я не хочу быть с ним глупой.

Мне жаль наших прожитых лет, ведь мы были с ним непростительно долго, но в новой жизни, в которой я учусь быть другой женщиной, я не вижу его рядом.

Он был очень сложным мужчиной, а стал еще сложнее: измены, беременная любовница, его слова о нелюбви и его угрозы, которые я все еще помню дословно…

Я буду помнить его на обочине, буду тонуть в чувстве вины, с которой мне опять придется воевать, но уже не как человеку, а как женщине, которая любит и не понимает, как она могла так поступить.

Сложно. Нет, это невозможно для меня.

Невозможно бороться за Вову, разжигать в нем ко мне интерес, ждать того, что он упадет мне в колени, а после будет невозможно для меня принимать сложное решение прощать, быть с ним вопреки и опять изо дня в день бороться со своими сомнениями, обидами, ревностью… Не хочу прощать, не хочу искать в себе силы на принятие того, что он был с другой женщиной, которую называл любимой.

Не хочу иметь проблем с его ребенком, которого уже никуда не деть. Мне не нужны эти заботы с Зоей. Я не хочу понимать эти ситуации, принимать, открывать им душу.

Они не стоят того, чтобы Вова был рядом.

Вот и все. Не хочу его рядом. Мне было достаточно этого разговора, в котором я почувствовала, что у меня нет желания вновь усложнять жизнь Володей, но на это готова Зоя. Вот пусть она и будет с ним, а он пусть учится любить ее правильно.

Да.

Отпускаю.

Проще закрыть эту страницу и жить дальше. Отпускаю и больше не жду того, что Вова останется.

Это лишние проблемы, лишние слезы, всё с Вовой для меня лишнее. Наша книга завершена.

Я бы могла начать новую строчку, могла бы попытаться встряхнуть Вову, но увы, не хочу и не могу любить его сложности.

Я-то его не любила и без любовницы с ребенком, а теперь… и подавно. Есть он и я отдельно.

Я это принимаю. Возможно, это мое малодушие сейчас говорит во мне, но не вижу смысла давить в себе нежелание разбирать наши с Володей ошибки. Не хочу ничего с ним преодолевать. Не хочу понимать его. Не хочу любить, потому что это любовь для сильной женщины, а я слабая и меня хватит лишь на борьбу за себя и за детей. Это моя последняя правда.

Он отпустил, и я отпускаю.

Пусть будет счастлив.

— Хорошего тебе полета, Володя, — отрешенно улыбаюсь Володе. — Жить будем теперь иначе. Будь любим и люби.

Наш последний разговор случился, и я могу сделать новый шаг в мое будущее, в котором я буду учиться жить без лживых фотографий, без лживых улыбок и самообмана.

— Взаимно, Лариса, — он медленно кивает. — Тебе того же.

Отпускаю. Счастья тебе, Вова. Любви. Той любви, к которой мы так и не пришли. Может быть, наши отношения были лишь твоей дорогой к Зое, и после тридцати пяти лет брака ты понял, чего хочешь от жизни, от женщины, от самого себя.

А я поняла, что ты не был моим человеком.

За моего человека я бы боролась.

За моего человека я бы боролась и со смертью, и с другой женщиной, и с болезнями, и с бедностью, но для меня это бессмысленно.

Отпускаю, Вова.

Дорожка сворачивает за молодые заросли осины, и темная фигура Вовы исчезает. Будто растворяется в тени.

— У мужика проблемы с сердцем, да? — спрашивает мужской голос. — Походка… Отца моего напомнил.

Я с недоумением смотрю на мужчину в коротком клетчатом полупальто. И в фетровой шляпе. И в шарфе, который небрежно намотан на шею объемными петлями. Прищуривается на меня. Морщины в уголках зеленых глаз становятся четче и глубже.

Под прямым носом — седые усы с чуть подвернутыми вверх кончиками.

Никогда не нравились усы.

— Дайте угадаю, бывший муж?

— Да. И да, у него проблемы с сердцем, — я почему-то не прогоняю незнакомца.

— И сколько лет вместе были? — любопытно вскидывает бровь.

Наверное, лет шестьдесят, но крепкие и энергичные шестьдесят. И стильные. Мужичок явно любит красоваться, судя по остров перу в шляпе.

— Тридцать пять? И отпустила? — удивленно охает.

— Отпустила, — четко проговариваю я и едко интересуюсь, — а вы тут жену навещали?

— Сына, — мужичок прищуривается. — Тут лежит мой старший сын. А жена… Разведен. Уже пять лет. Тоже пришлось отпустить, ведь быть с тем, кто виновен в смерти сына… невыносимо.

Резко осекаюсь.

— Хотя должен был отпустить задолго до всего, — горько усмехается. — А так… Один сын мертв, а другие два отказываются знать меня. Хотя… я бы сам себя не хотел знать, если честно.

— Как же ваш… сын… Ой, извините… — прикрываю лицо рукой. — Соболезную… А остальное не мое дело…

— Он мне однажды позвонил и просил срочно занять денег, — мужичок вздыхает, а в глазах застыло страшное воспоминание. — Я отказался. Я решил, что тридцатилетнему лбу надо самому решать свои проблемы. И в этот же день его нашли убитым. Деньги у меня были, но не стало сына. Я теперь знаю, сколько стоит человеческая жизнь. Два миллиона рублей. Жена не смогла простить. Другие сыновья — тоже. Не знаю, зачем я вам все это говорю, но не могу заткнуться. Я же просто хотел пройти мимо, но остановился. Не хотел грузить.

— Мне жаль, — зябко ежусь.

— Что-то в вас меня задело, — хмурится, вглядываясь в мои глаза. — Что-то знакомое.