Глава 49. Моя внучка

— Злата, — вздыхаю я, когда дочка фотографирует меня, — прекрати.

— Отошлю папе и напишу, что ты на свиданку собралась, — отвечает она и уворачивается от моей руки, когда я хочу забрать ее телефон. — Не поймаешь. Пусть посмотрит!

— Злата, это глупо.

— Папа в прошлый раз спросил, как ты, — Злата плюхается на кровать, у которой сидит насупленная Катюша.

— Ты же понимаешь, что это вопрос из вежливости.

Катюша рисует яблоню. Слюнявит карандаш и сердито выводит красные кружочки. Сильно давит на грифель.

Она не хочет быть здесь.

Злата привезла ее ко мне с уговорами, что после бабушки она купит ей новую куклу. Ту самую с фиолетовыми волосами.

— Деда из-за бабушки улетел, — бурчит она. — Это ба виновата.

Тяжело вздыхаю и сажусь рядом с Катей. Она демонстративно отползает от меня и хмурится на нарисованную яблоню.

— Ты же любишь деду?

Она цепенеет, когда я касаюсь ее макушки ладонью. Для меня самой эта ласка к внучке — сложная.

Я хочу отдернуть руку, встать и уйти, потому что мне обидно от ее слов.

— Люблю, — бурчит.

— Ты же хочешь, чтобы деда жил счастливо и чтобы он тоже любил? — говорю тихо, почти шепотом.

Моя ладонь бежит по затылку и ложится на теплую спинку. Катя хмурится сильнее, морщит нос и шипит:

— Хочу.

— Там он любит, его любят, — мягко улыбаюсь. — Там ему хорошо, Катюш.

Катя садится и недоверчиво смотрит на меня.

— Ты не любишь деду.

— Как должна была любить, не люблю, — качаю головой и заправляю выбившийся мягкий локон волос за аккуратное красивое ушко, — но… я хочу, чтобы у дедушки все было хорошо. Со мной не было хорошо, Катя.

Злата на кровати украдкой вытирает слезы тыльной стороной ладони и поднимает взгляд к потолку в попытке успокоиться.

Каждый раз у меня в гостях она плачет.

Пьем чай — заплачет, потому что я придвинула ей блюдце с печеньем поближе.

Болтаем на крыльце — заплачет, потому что я поправила ей воротник блузки.

Убираемся в кладовке — заплачет, потому что я успела поймать коробку над ее головой и спросила, не задело ли ее.

Вот опять плачет.

Плачет, но приезжает.

И я плачу. Плачу и жду ее в гости.

— Каждый из нас должен жить счастливо и хорошо, — касаюсь щеки Кати. — И ведь так замечательно, что можно уже собирать гостинцы для дедушки, чтобы его порадовать. Декабрь быстро наступит, Катюш.

В декабре Злата с семьей хочет полететь на новогодние каникулы к Володе. Она боялась об этом говорить, ведь думала, что я восприму это решение в штыки, но я согласилась, что это будет интересное для Кати путешествие.

Злата сначала не поверила моему ответу, но я действительно не увидела ничего обидного в том, чтобы доча полетит к отцу проведать его, обнять и побыть с ним.

Вова мне не враг, а только бывший муж.

— А ты гостинец дедушке приготовишь? — Катя шмыгает.

— А как ты думаешь, стоит?

Катя трет нос, оглядывается в поисках помощи на Злату, которая не шевелится и смотрит на нас красными глазами. Шевельнется — разрыдается.

— Наверное, нет, — Катя вновь смотрит на меня. — Это я дедушку люблю и хочу ему что-нибудь подарить.

— Что ты ему подаришь?

— Я каждый день для него рисую. Всякое-разное, — шмыгает. — Он обещал все повесить в рамочки и на стену. Чтобы в новом доме было красиво.

— Это тоже для него? — киваю на рисунок с большой красивой яблоней.

Катя несколько секунд смотрит на рисунок, сосредоточенно грызет кончик карандаша, и переводит на меня решительный светлый взгляд.

— Для тебя, ба.

Мне кажется, что весь мир останавливается сейчас и все звуки стихают. Я вижу только детские глаза, в которых зажглась крохотная искорка симпатии ко мне.

Не такая уж и противная бабуля.

Хочется даже рисунок подарить.

Щиплет глаза, и я громко всхлипываю, прижав ладонь ко рту, а после подаюсь к удивленной Кате и сгребаю ее в охапку с горячими слезами благодарности.

Я захотела ее обнять и прижать себе крепко-крепко, чтобы почувствовать, как бьется ее маленькое сердечко в груди.

Моя внучка.

Моя маленькая девочка.

Мой хрупкий зайчик.

— Ба, — испуганно кряхтит Катя, — пусти…

— Не могу… Не могу… Я тебя мало обнимала, а теперь надо обнимать много-много…

Злата спускается к нам с кровати и со вздохом обнимает. Она тоже плачет.

— Девочки мои… как же я перед вами виновата… Я столько времени потеряла, столько лет… столько любви… Какой же я дурой была… Идиоткой…

— Не ругайся, ба, — сипит сдавленно Катя. — Не дура…

— А обстоятельства так сложились, — через смех всхлипывает Злата и отстраняется от меня. — Это наш папа так говорит.

Расслабляю хватку, но Катя не спешит выкручиваться из моих рук. Наоборот, она расслабляется и затихает.

— Ладно, мам, ты права, — Злата смахивает последние слезы, — твои фотографии с моими провокациями… дурачество.

— Папе будет неловко. Вот и все.

— Понимаю, — опускает взгляд. — Просто… иногда накатывает. Хочется его вернуть, что-то исправить…

— Я знаю, Злата. Знаю, но зачем возвращать отца, если он живет хорошо и спокойно? И куда возвращать? Ко мне?

— Да, — наивно пожимает плечами Злата.

— Я тоже сейчас живу хорошо и спокойно, — тяну к ней руку и прижимаю ладонь к щеке. — У меня вот даже теперь свиданки в жизни появились.

— Сергей тебе нравится?

— Я бы усы ему состригла, — смеюсь, и чувствую как внутри что-то взволнованно вздрагивает, — но он их так старательно накручивает… Вдруг, обижу?

Но, наверное, надо быть с Сергеем честным.

Не люблю я усы, даже если они красиво уложены. Как целоваться?

Краснею, и мой румянец замечает Злата. Забирает полусонную Катьку из моих рук:

— Иди сюда, бабуле надо готовиться на свидание.

— А мы поможем, — Катька жмется к Злате и зевает. — Надо ее накрасить. Реснички… — прикрывает веки, — губки… все, мам, я сплю… давайте без меня…