61

ВАДИМ.

Я проснулся среди ночи от того, что затекла шея. Сел, прислонившись к спинке кровати, и стал смотреть на НЕЁ.

Арина спала на самом краю кровати, свернувшись калачиком и подтянув колени почти к подбородку. Дышала она часто, мелко, с едва уловимым сопением. Мне было до одури ее жалко. Жаль эту маленькую, беззащитную девочку, у которой просто не осталось сил бороться с тяжелой простудой.

Мой взгляд упал на округленный живот Арины. Там, внутри нее рос наш малыш. Эта мысль прошибла холодным потом. Какое право я имел вообще находиться рядом? После всего, что натворил, после той грязной интрижки, о которой теперь вспоминал с тошнотой. Сожаление жгло легкие кислотой. Это был не просто стыд перед ней. Это был животный ужас отца, который собственными руками испортил жизнь своему нерожденному ребенку и его матери. Я предал их обоих одним махом, перечеркнул все, что строил годами. Теперь между нами стояла бетонная стена моего собственного идиотизма, и пробить ее было невозможно. Она лежит в полуметре от меня, носит под сердцем частичку меня, но прикоснуться к ней — значит получить удар током. И мне физически больно от этого расстояния. Хочется сгрести ее в охапку, укутать во второе одеяло, забрать себе всю ее температуру, лишь бы ей стало легче. Но нельзя. Больше нельзя.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, протянул руку. Пальцы дрожали. Я коснулся кончиками волос у ее виска. Они были горячими, мягкими, пахли лекарствами и чем-то родным, забытым. Таким родным, что свело скулы. Я медленно заправил мокрую прядь ей за ухо, боясь выдохнуть. Только бы не разбудить. Пусть спит, пусть набирается сил. Ей сейчас нужен покой, а не мои призраки.

— Вадим?

Ее голос прозвучал хрипло, сонно. Я замер, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в желудок. Арина не открыла глаза сразу. Она повернулась ко мне всем телом, по-детски потерлась щекой о подушку и наконец посмотрела прямо на меня. Взгляд плыл, расфокусированный, мутный от жара и сна. В нем не было ни злости, ни привычной ледяной брони. Только бесконечная усталость.

Тормоза сорвало. Разум кричал «остановись», напоминал про стену, про измену, про каждое ее слово ненависти, брошенное мне в лицо неделю назад. Но тело сработало быстрее. Я наклонился и прижался губами к ее губам. Сухим, обветренным, горьковатым от таблеток. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-прощание, отчаянная попытка вспомнить вкус дома, пока нас окончательно не разорвало пополам.

И она ответила.

Сначала неуверенно, слабо, словно проверяя реальность на прочность. А затем ее пальцы впились в ткань моей футболки на спине, притягивая ближе. Ее губы раскрылись навстречу, дыхание перехватило. Поцелуй становился глубоким, жадным, болезненным. Мы тонули друг в друге, захлебываясь месяцами недосказанности, невыплаканных слез и звериной тоски. Рука сама скользнула по ее талии вниз, туда, где начинался изгиб бедра.

Вдруг Арина резко уперлась ладонями мне в грудь.

Сила толчка была такой неожиданной, что я повалился обратно на свою половину кровати, тяжело дыша. Она села, судорожно запахивая воротник пижамы, будто я сорвал с нее одежду. Глаза распахнулись полностью, сон слетел с них мгновенно, сменившись паникой и холодной ясностью.

— Нет, — выдохнула она, отстраняясь. Голос дрожал, но звучал твердо. — Так нельзя, Вадим. Остановись.

— Ариша… — начал я, приподнимаясь на локте. Горло пересохло. — Ты же…

— Я ничего, — отрезала она.

Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь защититься от ночной духоты или от меня.

— Я не готова тебя простить, — продолжила она. — Я хочу, безумно хочу, чтобы ты был рядом, но я не могу. Я закрываю глаза и вижу вас с Милой. Я не могу это забыть, понимаешь? Твое предательство никуда не делось, оно стоит между нами прямо сейчас.

Каждое ее слово вбивало гвоздь глубже. Она смотрела мимо меня, в темноту комнаты, и по ее щеке скатилась одинокая слеза, теряясь в лихорадочном румянце.

— Уходи, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Просто уйди. У нас ничего не получится. Мы сломаны.

Она не повышала голоса. В этой тихой просьбе было больше окончательности, чем в любом крике. Это был приговор, подписанный ею собственноручно ради спасения нас обоих.

Я молча спустил ноги с кровати. Внутри все горело, хотелось схватить ее, встряхнуть, доказать, что я смогу все исправить, что любая ошибка искупаема, когда на кону семья. Но я знал: любое давление сейчас отпугнет ее навсегда. Если я останусь настаивать, завтра утром она вызовет такси и исчезнет из моей жизни вместе с малышом. Навсегда. Поэтому я просто кивнул. Боль стала осязаемой, физической, она пульсировала под ребрами тупым ножом.

Я вышел из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Прошел в коридор, а затем оглянулся.

Дверь в спальню была приоткрыта ровно на ладонь. Я видел край кровати и смутный силуэт Арины. Она лежала теперь на спине, закинув руку за голову, и невидяще смотрела в потолок. Совершенно одна.

Боль стала еще невыносимее. Оказалось, потерять ее однажды — это было даже не полбеды. Полбеды — это стоять в метре от нее, чувствовать ответный поцелуй на своих губах и понимать, что она все равно уходит. Что я сам вытолкнул нас в эту ледяную пустоту, из которой нет обратного пути.