Глава 21

Илья В кармане вибрирует смартфон. Достаю его дрожащими пальцами. – Илья Ильич, – голос доктора Смирнова звучит чётко, несмотря на тысячи километров между нами. – Мы нашли вашему сыну донора. Я замираю. В ушах начинает гудеть, пальцы сжимают смартфон. – Где? – с трудом продавливаю сквозь пересохшее горло. – В Германии. В клинике «Шарите». Совместимость идеальная – десять из десяти. Они готовы принять вас завтра. Я договорился о транспортировке и подготовке к операции. В этот момент готов разреветься. – Хорошо, – горло сдавило, говорю словно чужим голосом. – Я буду в Москве через двенадцать часов. Сбрасываю вызов и закрываю глаза. После разрыва с Лерой с души упал камень, а теперь выросли крылья. «Тимофей будет жить!»– эта мысль бьётся в висках, смешиваясь с горечью и облегчением. Облегчение, что сын теперь не зависит от чьих-то хотелок и нежелания помочь. Горечь… Почему не начал искать Агату раньше. Как мог поверить в её измену? Почему во всём доверял матери? Проклятая ревность… Самолёт взлетает. Чувствую, как что-то внутри меня отрывается от земли вместе с ним. Сквозь иллюминатор вижу, как бирюзовые воды Мальдив превращаются в маленькое пятнышко, а потом исчезают совсем. Но перед глазами – не океан, а бледное худенькое лицо Тимофея. Тонкие пальцы, сжимающие мою руку. – Папа…– слышу в мыслях его голосок, и сердце сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Лера осталась на вилле. Её слова до сих пор звоном в ушах: – Лиза – не твоя дочь! Странно, но это признание не вызвало во мне ни злости, ни боли – только ледяное, всепоглощающее презрение. Я не стал кричать, не стал унижать себя скандалом. За шлюх не дерутся. Давит чувство украденного времени. Почти шести лет, которые я мог провести с Агатой. Пяти лет, когда мой сын рос без отца. Шести лет лжи. Бессилие что-либо вернуть назад. – Всё в порядке, Илья Ильич? – стюардесса наклоняется, заметив, что я сжимаю подлокотники до побелевших костяшек. – Да, – делаю глоток воды, но ком в горле не проходит. – Просто… многое осознал. Остаток полёта провожу в тишине. В голове – планы, списки, расчёты. Зафрахтовать медицинский самолёт. Собрать Агату и Тимофея. Не терять ни минуты. Каждая секунда теперь на вес золота. Приземляемся в Москве. Начинается гонка за драгоценное время. У трапа уже стоит «Мерседес». Мчимся в больницу. Агата сидит на скамейке во дворе клиники, с обречённым видом обняв колени. Осеннее солнце освещает её худенькую фигуру, подчёркивая бледность кожи. Тени под глазами видно издалека. Сердце сжимается от жалости. Заметив меня, она вскакивает. Осунувшееся лицо – маска боли и надежды одновременно. – Ты… – тонкий голос дрожит, губы подрагивают. – Где ты был?– Она бьёт по моей груди кулачками и начинает плакать. – Разбирался с Лерой, – отвечаю коротко, чувствуя, как собирается холодный комок в желудке. – Но сейчас не об этом. Опускаюсь перед ней на колени. Ледяные, тонкие пальчики беру в свои. Хочу согреть их дыханием, теплом своего сердца. Сколько им пришлось работать за эти годы? – Донор нашёлся, – говорю тихо, глядя в голубые глаза. —Сто процентная совместимость. В Германии. В лучшей клинике. Мы летим туда завтра. Она замирает. Полные губы дрожат. Веки смыкаются на секунду. По щекам катятся крупные градины слёз. – Правда? – говорит очень тихо, глотая солёную влагу. – Правда, – стараюсь быть твёрдым, но внутри – настоящая буря. – Я всё организовал. Нас ждут в Берлине. Медицинский самолёт будет готов через десять часов. Собирай Тимофея. Через одиннадцать часов мы вылетаем. Агата закрывает лицо руками, худенькие плечи содрогаются от рыданий. Рот открывается в глухом крике. Я впервые вижу такой плач женщины и поражён до глубины души. Сколько нужно вынести, чтоб так рыдать? Это происходит минуту. Я молча смотрю. Не знаю, что делать. Агата не предъявляет претензии, хотя есть за что. – Спасибо… – шепчет сквозь пальцы, закрывшие рот. – Не благодари, – резко говорю я, чувствуя, как сжимается горло. – Я выполнил каплю из того, что должен сыну. Она поднимает на меня глаза. В них – целая вселенная боли, страха, надежды… и чего-то ещё, чего пока не могу понять. – А что насчёт Леры? Она запретила трогать Лизу?– спрашивает осторожно, будто боится услышать ответ. Кривлюсь, словно надкусил лимон. – Лера – прошлое, – слова звучат резко, но без злости. Чистая констатация факта. – Лиза – не моя дочь. Всё это время… – запинаюсь, не думал, что признавать отцовство обманом настолько сложно,– мне лгали. Агата молчит. Потом медленно кивает, и в её глазах появляется понимание. – Вот почему твоя мать так ненавидела меня, – говорит она тихо. – Человеком без любви управлять намного проще. Татьяна Фёдоровна знала, что, если у нас появится ребёнок, ты изменишься. Она перестанет иметь на тебя такое влияние. Я стискиваю зубы так, что начинает болеть челюсть. – Она не знает, что Лиза не моя дочь, но это её не оправдывает. Мама больше не появится в твоей жизни. Никогда. Это я обещаю. – Она уже была здесь сегодня. Рассказала, как обманула меня и тебя. – Прости. С ней будет особый разговор. Я хочу… Агата не даёт говорить, тянет меня собой. – Потом. Идём к Тимоше. Он очень тебя ждал. Не успеваем открыть дверь, Тимоша сам выходит в коридор. В заспанных глазёнках загорается радость. – Папа! Подхватываю его на руки, прижимаю к груди. Он очень лёгкий, очень хрупкий… Худенькие ручки обвивают мою шею, а запах детского шампуня смешивается с больничным запахом лекарств. – Мы летим в Германию, сынок, – говорю, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. – Там тебя вылечат. Самые лучшие врачи. – Правда? – большие глазёнки расширяются от восторга. – А потом мы поедем на море? Как обещал? – Обещаю, – клянусь я, целуя его в макушку,– мы поедем куда захочешь! Агата стоит рядом, слёзы катятся по её щекам, но она улыбается. Впервые за долгое время – искренне, по-настоящему. Самолёт. Через двенадцать часов. Тимофей спит, укутанный в мягкий плед. Дыхание ровное, спокойное. Медсестра поправляет капельницу, следя, чтобы ничего не потревожило его сон. Агата сидит рядом со мной, смотрит в иллюминатор на проплывающие облака. В её профиле читается столько усталости… и столько надежды. – Илья… – её голос тихий как шёпот. – Что будет после? Если всё… если всё пройдёт хорошо? Сжимаю узкую кисть в ладони. Её пальцы холодные, но не настолько, как в больнице. – Будем жить, – говорю просто. – Всё, что было плохого – прошло. Впереди только хорошее. Будущее. Наше будущее. Втроём. Она сжимает мои пальцы в ответ. В голубых глазах столько нежности, что перехватывает дыхание. – Я так долго ждала этих слов… – её голос дрожит. – Каждый день. Каждую ночь. Притягиваю Агату к себе, чувствуя, как худенькое тело расслабляется в моих объятиях. Она пахнет тем же, чем и десять лет назад – свежестью скошенной травы, зелёным яблоком и чем-то неуловимо родным. Тем от чего много лет назад у молодого предпринимателя снесло крышу и не отпускает до сих пор. – Прости меня, – шепчу в пушистые волосы. – Прости за всё. Она молчит. Узкие плечи вздрагивают, но слёз нет. Возможно, я прошу слишком многого, но у нас общая цель. Высшим счастьем для сына станет жизнь под одной крышей. Мало сделать операцию и победить лейкемию. Впереди долгая борьба за полное исцеление и восстановление здоровья Тимофея. По одиночке нам с его болезнью не справиться. Отстраняюсь, чтобы посмотреть в голубые глаза. Вижу в них не осуждение, не злость – понимание с прощением. И это даёт надежду. Лёд в душе начинает таять. Шепчу, целуя твёрдые, привыкшие к работе пальцы: – Я получил хороший урок. Больше никогда тебя не подведу. Потерянных лет мне не вернуть. Но сделаю всё, как ты решишь, чтоб хоть частично загладить свою вину. За иллюминатором – бескрайнее чёрное небо. Где-то там, впереди – Германия. Клиника. Операция. Борьба за жизнь нашего сына. Но сейчас, в этот момент, я чувствую одно – мы вместе, семья. И это главное.