Глава 23

Илья Я стою у огромного окна в коридоре берлинской клиники «Шарите». Упираюсь лбом в холодное стекло. За ним медленно, словно не решаясь коснуться земли, кружатся в свете уличных фонарей снежинки. Тихий вечерний Берлин завораживает зимней спящей красотой, но мой мир сейчас не там. Мой мир сузился до размеров стерильной палаты за спиной. Мир пахнущий антисептиком и лекарствами. Мой мир – это они. Мой сын и Агата. Завтра мы все вместе возвращаемся в Москву. Я тихо открываю дверь в палату, и первое, что вижу – Агату, сидящую в кресле у кровати сына. Светлые волосы выбились из небрежного пучка. Круги под глазами красноречивые свидетельства бессонной ночи. Она что-то шепчет Тимофею, гладит малыша по руке. В её позе столько усталой нежности, что сжимается горло. Воздух здесь пахнет стерильной чистотой, сладким детским шампунем и её духами – лёгкими, едва уловимыми нотками свежей травы. Это запах дома, которого у меня не было все эти годы. Тимофей лежит, уставившись в окно. Худенькие пальцы бесцельно перебирают край одеяла. Он кажется очень маленьким на большой больничной кровати. Сердце сжимается от острой, физической боли. – Папа! – лицо сына озаряется искренней улыбкой, едва замечает меня. Вижу, что ему становится лучше. Свет в его глазах до сих пор кажется чудом. Агата оборачивается, и я вижу, как напряжение её плеч немного спадает. Она не улыбается, но взгляд голубых глаз смягчается. Мы – странные союзники у постели нашего сына. Неделя в Москве без них показалась вечностью. – Привет, солдат, – говорю я, подходя и садясь на край кровати со стороны свободной от Агаты. Кладу руку ему на лоб. Прохладный. Пока всё хорошо. – Скучал? – Немного, – он доверчиво прижимается щекой к моей ладони. – А ты? – Очень, – признаюсь я, и это чистая правда. Каждая минута вдали от него, вдали от них обоих, наполнена тревогой, тихо разъедающей изнутри. Взгляд скользит по лицу Агаты. Она наблюдает за нами. В её глазах читаю ту боль, ту надежду, что и в моей душе. Я смотрю на него и вижу, что болезнь потихоньку выпускает его из своих мёртвых лап. С наслаждением слушаю его смех, бесконечные вопросы обо всём что видит. Улыбаюсь, не сумев ответить на один из них. Он хмурит брови – точь-в-точь как я. – У меня для тебя сюрприз, – говорю, стараясь, чтобы в голосе звучали весёлые нотки. Смотрю за их реакцией. Агата настораживается, взгляд становится вопросительным. Я чуть заметно подмигиваю ей. – Но для него нужно собрать все силы. Сумеешь? Тимофей с интересом приподнимается. Агата инстинктивно протягивает руку, чтобы помочь ему, поправить подушку за спиной. Её движения выверены, привычны. – Какой сюрприз? – спрашивает он, с любопытством уставившись взглядом на мои руки. В этот момент дверь приоткрывается, и в щёлке показывается ярко-рыжий парик и нарисованная удивлённая бровь. Раздаётся смешной звук – не то писк, не то свист. Тимофей замирает, глаза становятся круглыми от изумления. Агата вздрагивает. Тонкая рука непроизвольно сжимает край сорочки сына. – Можно? – раздаётся громкий шёпот за дверью. Делаю серьёзное лицо. – Кажется, к нам кто-то пришёл. Войдите! Дверь распахивается, и в палату вваливается клоун. А вместе с ним целый взрыв цвета и звука. Его зовут Клёпа, как он сообщает нам громким шёпотом. У него огромные ботинки, неуклюже шлёпающие по полу, и жилетка под цвет парика. Он неуклюже спотыкается о собственные ноги, делает вид, что удивлён, и из огромного кармана вываливается связка разноцветных платочков. Тимофей сначала смотрит, не моргая. Наблюдаю за крошечной улыбкой, расцветающей в уголках его губ. Она растёт, превращается в смешок, а потом и в настоящий, хоть и слабый, смех. Я смотрю на Агату. Она замерла, прижав пальцы к губам, не сводит глаз с сына. Вижу, как по усталому лицу катятся слёзы, но не горя, а облегчения. Она тоже видит счастье на детском лице, слышит его смех. Наш мальчик излучает жизнь. Клёпа ничего не говорит о болезни, о больнице. Он начинает жонглировать платочками, которые – то превращаются в бумажный цветок, то исчезают у него за ухом. Клоун строит рожицы, комично падает и снова встаёт. Он дурачится, а я смотрю на сына. Любуюсь удивлённой Агатой. Вижу, как смех наполняет его лёгкие, как розовеют впалые щёчки, как блестят его глаза. Детский смех самый прекрасный звук на свете. Гимн жизни, которая борется и побеждает. В этот момент я ненавижу все те годы, что потерял, ещё сильнее. Но эта ненависть растворяется в радости, что я здесь сейчас. С ним. С ней. Клёпа достаёт длинную тощую колбасу из воздушных шариков и начинает крутить из неё фигурки. Сначала собачку, потом жирафа, а потом, подмигнув мне, – человечка в галстуке. Тимофей хохочет, узнавая меня. – Папа, смотри, это же ты! Мама, смотри! И я смеюсь вместе с ним. Я смеюсь так громко и искренне, как не смеялся, кажется, всю свою жизнь. Агата тоже смеётся, вытирая ладонью слёзы, и её смех, тихий, серебристый, смешивается с нашим. В этом стерильном белом боксе, где пахнет лекарствами, мы, наконец-то, все трое, смеёмся. Все сложные сделки, встречи, миллионы, заработанные за неделю отсутствия, ничто по сравнению с этим моментом. Клёпа уходит так же внезапно, как появился, оставив нам на память шарикового человечка и воздушного жирафа. Тимофей держит их в руках. Маленькие пальцы осторожно ощупывают резиновые скрутки. – Он придёт ещё? – спрашивает малыш, и в голосе столько надежды, что я готов нанять этого клоуна навсегда. Счастливый взгляд перебегает с меня на Агату. – Конечно, придёт, – отвечаю я. Мой взгляд встречается с её. – Ещё не раз. Обещаю. Тимоша устало опускает голову на подушку, но улыбка не сходит с радостного лица. Он сжимает мою руку одной рукой, а другую протягивает Агате. – Спасибо, папа. Мама. Это был лучший день. И засыпает почти мгновенно, счастливо улыбаясь во сне, держа нас за руки. Его дыхание ровное, спокойное. Я сижу рядом, боясь выпустить из руки маленькие пальчики. Агата тоже не отходит, её рука лежит поверх наших. Я смотрю на порозовевшее лицо, потом поднимаю глаза на неё. Она тоже смотрит на меня. В её взгляде больше нет разделяющей нас стены, только усталость, тихая радость и вопрос. Тот же вопрос, что у меня. Мы молчим. Нас трое. И этого достаточно. Понимаю израненной, закалённой в битвах душой, что все деньги мира, мои прошлые победы и поражения, сделки и корпоративные войны – пыль, если рядом не будет моей настоящей семьи. Без маленького, хрупкого мальчика, борющегося за жизнь с мужеством, которого нет у иных взрослых. Без женщины, прошедшей через ад унижений и нищеты. Они моё единственное и настоящее богатство. Моё самое главное и важное дело. Илья Ильич Болотов, «железный» бизнесмен, не знающий пощады ни к конкурентам, ни к партнёрам, ни к самому себе, сидит на краю больничной кровати и смотрит на спящего сына. Я полон радости. Простого человеческого счастья. От того, что сейчас мы вместе. Сердце больше не сжимается от привычной ледяной пустоты. Оно поёт. Тихо, несмело, сбиваясь с ритма, но поёт. И клянусь, что сделаю всё, чтобы этот хор больше никогда не смолкал. – Агата, – я наклоняюсь к женщине, с которой хочу прожить остаток жизни, мои губы почти касаются её губ. – На том документе, что тебе показала моя мать, не было моей подписи. У нас одинаковый с ней почерк. Она кивает. – Я знаю. Но тогда от неожиданности всё выпало из головы. Теперь понимаю, почему до последнего хотела дождаться тебя. Смотрю в голубые глаза, волнуясь, словно подросток. – Выйдешь за меня? Не как в прошлый раз, а… – Да, – прерывает она меня, поднимаясь на цыпочки. – Да, выйду. Её поцелуй – глоток воздуха после долгих лет удушья. Он возвращение домой после долгой разлуки, начало новой жизни. За окном падает снег. Рядом спит наш сын. Здесь, в маленькой комнате берлинской клиники, заново рождается наша семья. На этот раз – навсегда.