Глава 9

Я сижу в кабинете гематолога. Разглядываю трещинку на стене. Она похожа на молнию – резкая, неожиданная, разрывающая поверхность. Как диагноз, разрушающий нашу жизнь. – Вам нужно искать донора среди родственников, – врач перебирает бумаги, не глядя на меня. Круглые стёкла очков бликуют под люминесцентными лампами. Я сжимаю руками коленки. Нервные пальцы ледяные, хоть в палате душно. Говорю виноватым голосом: – К сожалению, я не подхожу. Несовместимость. – Отец? – он поднимает взгляд. В усталых глазах профессиональное безразличие, но в глубине – та самая жалость, от которой сжимается сердце. Я замираю. В горле ком, который невозможно проглотить. – Он… не принимает участия в нашей жизни. Но не подумайте, что алкоголик. Просто так получилось… – слова путаются. Отвыкла я за годы спокойствия от вынужденных оправданий. Врач откладывает ручку, снимает очки. Длинные пальцы массируют переносицу. – Тогда приступайте к его поискам. У вас нет времени на раскачку, – говорит это мягко, но каждое слово бьёт по нервам. – Без пересадки… – он не договаривает, но я понимаю. Мы все понимаем. Выхожу из кабинета и приваливаюсь к стене. Ноги не держат. В ушах стучит: «Ищите его, ищите его, ищите его…» В палате Тимофей спит. Капельница за капельницей, день за днём. Его щёки ввалились за неделю, веки стали прозрачными. Я сажусь рядом, беру его руку – маленькую, с едва заметными синячками от уколов. – Мам… – он открывает глаза, и в них столько надежды, что разрывается сердце. – Мне сегодня приснилось, будто я летал. Как птица. Я глажу тёмные волосы, потерявшие блеск. Улыбаюсь, стараясь изображать уверенность. – Ты ещё полетаешь, солнышко. Выздоровеешь и отправимся на самолёте к морю. Обязательно полетаем вместе. «Папины» серые глаза смотрят с доверием. – Доктор говорит, мне нужна какая-то операция…– Брови по-взрослому сходятся у переносицы. – Это больно? – Губы дрожат. Целую его в лоб. – Немножко. Но потом ты будешь здоров. Будешь бегать, играть, смотреть на звёзды… – А кто мне даст свою кровь? Ты? Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел слёз. – Нет, малыш. Но мы найдём самого лучшего донора. Обещаю. Тётя Лида приходит вечером. Принесла нам компот и пирожки. Тимофей поклевал немного. Мне кусок в горло не лезет. – Ты поговорила с врачами? – она садится рядом. Морщинистые руки пахнут дрожжами и корицей, разбавляя запах больницы домашним. Я киваю, не в силах говорить. В горле ком. – И что они сказали? – Нужен донор. Родственник. – Смотрю в окно на тёмное небо. Борюсь с подступившими слезами. – Я… я не подхожу. Тётя тяжело вздыхает. Обычно светлое, улыбчивое лицо словно становится старше. – Значит… его отец. Я закрываю глаза. В темноте всплывает лицо Ильи – такое, каким я увидела его в последний раз. Тёплый взгляд. Родной до кончиков волос. Но это было до прихода Леры. Что с ним сейчас, если даже не пытался меня найти? Объяснение одно. Илья совершенно другой человек, чем считала. Есть в его сердце место для сострадания? Качаю головой, делая неприятный для нас вывод: – Он не захочет. У него теперь другая семья. Дочь… – Но это его сын! – тётя хлопает рукой по подлокотнику. Дети в палате вздрагивают. – Как можно отказать собственному ребёнку? Я молчу. Как объяснить воспитанной на старых принципах женщине, что для Ильи мы уже пять лет как не существуем? Что он вычеркнул нас из жизни, даже не попрощавшись? Что подпись на тех бумагах стояла ровная, чёткая, без тени сомнения! Конечно, я буду драться за сына до конца, но не стоит строить сладких иллюзий. Ночью выхожу в больничный двор. Смартфон дрожит в руках. «Илья поздно ложится спать», – тешу себя надеждой. Пальцы бьют на экране номер, который знаю наизусть, но ни разу не набрала за эти годы. Гудки. Раз. Два. Три… – Алло? – женский голос. Лера. Не думала, что голос мерзавки всколыхнёт душу, вызвав приступ ярости. Оказывается, ничего не забыто. От неожиданности роняю смартфон. Он разбивается об асфальт, ровно так как разлетелась вдребезги моя жизнь пять лет назад. Широко открываю рот. Кричу беззвучно в небо, проклиная врагов. Грех, но нет сил терпеть невыносимую муку. Надрываю глотку до боли и успокаиваюсь. Мне плевать, кто сейчас рядом с Ильёй. Он сделает для Тимофея то, что должен! Утром стою перед зеркалом в больничном туалете. Лицо серое, под глазами синяки. Пытаюсь причесаться, но пальцы не слушаются. Какая разница, как я выгляжу? Для них я всегда буду нищенкой с больным ребёнком. Надоедливой мухой, от которой отмахнулись, а она прилетела снова. Возвращаюсь в палату. – Мам… – Тимофей зовёт слабым голосом. – У меня голова кружится. Я прижимаю к себе худенькое тело. Каждой частичкой собственного чувствую выпирающие рёбра под тонкой пижамой. Говорю твёрдо: – Держись, солнышко. Мама сделает всё, чтобы болезнь тебя отпустила. Врач приходит во время обхода. Смотрит на анализы, качает головой. – Мы начали поиск в российском регистре доноров. Но шансы… – он бросает взгляд на Тимофея, – у родственников они всегда выше. Я киваю. В голове стучит: «Позвони, позвони, позвони…» Но как застать дома именно его? Вызов на старый номер Ильи не срабатывает. Значит, он его сменил. Я обязана донести, что нужно спасти моего – нет, НАШЕГО сына! Просить помощи у тех, кто вытолкал меня вон, бесполезно. Тётя Лида предлагает после ухода врача: – Я съезжу в Москву. Скажу ему… – Нет! – я чуть не кричу, зная характер Болотова. – Он… он не поверит. Подумает, что это обман. Что я хочу денег… – Тогда что? Ждать чуда? Опускаю голову. Чуда не будет. Его не было пять лет назад, когда я стояла на пороге с чемоданом. Не было, когда рожала без мужа. Не было, когда перешивала одежду для малыша из старых вещей. Но сейчас чудо нужно не мне. Сыну. Мальчику, который ни в чём не виноват. – Нет, ждать не будем! Попробую дозвониться по старому рабочему номеру, если он не сменил здание офиса. Не ответит – поеду в Москву сама. Сегодня же. Беру смартфон тёти и набираю номер его работы. На этот раз трубку поднимает секретарь. На просьбу связать меня с шефом по очень важному делу, отвечает: – Илья Ильич на совещании. Оставьте свои данные, он вам перезвонит. Называю номер. Язык не поворачивается назваться бывшей женой. Это кажется унизительным. – Скажите… – голос срывается, – скажите, что звонила Агата. По поводу нашего сына. Сбрасываю вызов, не в силах слышать на той стороне невнятное мычание вперемешку с втягиванием воздуха. Прикладываю холодное стекло ко лбу. Теперь остаётся ждать. Ждать и молиться, чтобы в чёрствое сердце Ильи хоть на минуту прорвалось что-то человеческое. А пока я возвращаюсь к Тимофею, беру его руки и шепчу в маленькое тёплое ушко: – Держись, малыш. Мама рядом. Вдвоём мы всё преодолеем. Скоро придёт помощь. Нужно только чуть-чуть подождать…– И надеюсь, что так и будет.