Глава 37. Неверные слова

Игорь

Она закрывает дверь. Пытается закончить это проклятый разговор. А я до такой степени злиться начинаю, что не хочу вот так просто, останавливаться и спускать эту попытку поговорить, раз мы начали.

Я обхожу машину и сажусь на пассажирское сидение, чтобы не на школьной площадке выяснять отношения с женой.

– Ты что творишь? – Настя выпучивает глаза и смотрит на меня пораженная моим ходом.

– Собираюсь с тобой поговорить. Потому что ты не даешь мне этого сделать.

– Выметайся из моей машины, иначе я…

– Только и слышно «я… я… я…». Думаешь, ты была идеальной? – Настя замолкает и просто смотрит. – Или думаешь, я не осознал своей ошибки, не осознал, что просрал все на свете? Все, что было в моей жизни.

– Иди к черту со своей претензией. Ты говоришь о десятилетнем обмане как об ошибке, снова ошибаясь. Планомерная двойная жизнь не ошибка. И сожалеешь ты только о том, что тебя вывели на чистую воду.

– О, да плевать мне на аббревиатуры. Я все осознал, Настя. Все, твою мать, осознал. Мы оба с тобой потеряли. Только в моем случае это в больших масштабах. Ты живешь дальше. Сын живет дальше, выкинув меня из своей жизни, не желая даже видеть. Моя дочь больна… – замолкаю, стирая со лба пот. – Я все потерял. Свою любовь, семью, уважение сына… Я не давлю на жалость, к черту ее.

«Я просто полюбил двух женщин. Но одна из них была собой. Настоящей и той, кто в горе и радости, давала клятвы… А вторая… та на которую я просто повелся, заменяя понятия», – добавляю мысленно в тишине салона авто, но не говорю вслух.

– Я лишь пришел попросить тебя спустить все на тормоза на время. Подождать.

– Что? – не понимает моих слов она. – Подождать с чем?

– С этими проклятыми судами и прочим дерьмом.

– С какой стати, Игорь? Только потому, что ты что-то там осознал?

– Она просто маленькая девочка, Настя… Она ни в чем не виновата, – как только с моих губ срываются эти слова, Настя замирает, а ее губы начинают дрожать.

– Как… – не может вымолвить фразу, потерянная и я чертовски сожалею о сказанном.

– Прости…

– Как ты смеешь… Как ты… Уходи, – она впервые за все годы нашего знакомства срывается. – Прочь… Проваливай…

На мое плечо сыплются удары ее сильных рук.

– Это мой сын ни в чем не виноват… Мой мальчик, а не она… Ублюдок…

Чувствую, как на щеке будто лезвием проходит полоса затем вторая и ловлю ее руки.

Мы сталкиваемся взглядом, и я говорю то, что хочу сказать ей, пока она всхлипывает, а тушь размазывается по ее красивому, нежному лицу.

– Ты моя любовь, Настя. Ты стала ею сразу и остаешься. Я никогда не хотел тебя потерять. Но я знаю, что этого прощения мне не вымолить… Остается молить за детей. За сына и дочь. У него прощения я еще попрошу. Лезть не буду пока что, ты видела, чем закончилось это в последний раз. Пока что я хочу заняться здоровьем, Ангелины. Прости, что я говорю это прямо. Я просто в отчаянии…

– А когда ты ложился в постель к Иде, ты вспоминал про любовь ко мне? Когда брал деньги у моей семьи и покупал игрушки своему ребенку, вспоминал ли ты о сыне, который ждал тебя из рейса, даже не осознавая, что он не один для тебя. Ты переступал порог чужого дома и называл их своей семьей, Игорь. Ты изменщик, трус и подлец. Уходи из моей машины и из моей жизни тоже… Ни слова не сказав больше, уходи!

Она больше не плакала. Больше не тряслась и не истерила. Она смотрела на меня с безразличием и отвращением.

И я ощущал себя именно тем, кого она во мне видела. Потому что я заслужил это и даже больше.

– Я был уверен, что поступаю правильно, – говорю и, открыв дверь автомобиля жены, ухожу.

Сажусь в свою машину и еду домой. По пути забираю Ангелину. Мы гуляем еще минут сорок на улице. Затем идем в квартиру.6dfffc

Когда в восемь появляется Ида и пытается снова поднять бурю от усталости, я ее буравлю взглядом и ухожу спать, оставляя ребенка ей.

– Искупай ее, мы не успели этого сделать. И я уже ее покормил ужином. Спокойной ночи.

Она стоит в шоке, но не говорит ни слова.

Утром я просыпаюсь раньше Иды. Занимаюсь Ангелиной. Отвожу ее в сад и возвращаюсь.

– Что с тобой?

– Ничего, – отвечаю равнодушно, пролистывая телефон.

– Нет уж, поговори со мной, Игорь, – бьет ладонью по столу. – Ходишь надутый…

– Я ищу работу, не мешай.

– Что значит не мешай. Ты в моем…

На этот раз моя ладонь опускается громким стуком на стол и поднимаюсь на ноги.

– Я знаю, что этот дом твой. Я за него плачу, Ида.

– Да что ты там платишь?

– Ты хотя бы заметила, что мы с тобой, как только все с Настей вскрылось, говорим лишь о деньгах. Тебя вообще не волнует, как я сам? Что со мной творится? Что там с судом и прочими делами. Нет?

– Ты кричишь на меня?

– Кричу. Потому задолбался слушать одно и то же. Сколько можно?

– Сколько нужно, столько и можно.

– Что с тобой стало? Где та женщина, которая горела огнем? Которая была страстной и интересной. Готовой двигаться и смеяться? Куда она подевалась, Ида? Кто сейчас стоит передо мной?

– О, так теперь я подвергаюсь твоей критике? Теперь я не такая стала? А может дело не во мне, а все же в тебе, Игорь? Тебе праздника не хватает, верно? Тогда будь знаком с реальностью, мой милый. Это она!

Она уходит, и уже в дверях я догоняю ее вопросом.

– Ты меня вообще любила?

Она замирает и не говорит ни слова некоторое время. Затем оборачивается и смотрит из-за плеча.

– Любила, – голос становится тихим и почти ломким. – Когда-то… Я тебя любила, поверь.

И на этом она уходит окончательно. Закрывая входную дверь.

Сажусь обратно за стол и осматриваюсь по сторонам. Сам ищу, не знаю чего. Что-то, что удержит в реальности. Что-то, что заставит понять, что это не чертов сон. Что я не мог выбрать это, в обмен на уют и счастье. Я ищу и останавливаюсь лишь на фото, прикрепленном на холодильнике.

Фото ангелочка.

Я долго смотрю на мою дочь и не могу поверить, что теперь она таковой и будет, моя настоящая жизнь. Вдали от желанного покоя, вдали от сына и Насти.

И самое страшное, что это та самая вещь, которую я бы не простил даже сам.