Глава 14

Алиса

Подхожу к двери в комнату сына и тихонько стучу. Сердце бьется где-то в горле. Артем подросток. Его вспыльчивость — это его суть в этом возрасте, но выбора у меня нет.

— Да? — раздается из-за двери.

— Можно? — толкаю дверь вперед, переступая порог его комнаты.

— Мам, что-то случилось? — спрашивает Артём, стоя посреди своей комнаты.

Он смотрит на меня с лёгким прищуром, в котором читается не детская напряжённость. Он чувствует, как воздух в квартире становится тяжелым.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя хоть каплю уверенности, но, кажется, ничего не получается.

— А тётя Катя что у нас делала? — спрашивает он на опережение, и я замечаю, как в его голосе скользит легкое подозрение, предчувствие.

— Она приходила поговорить со мной. Артём, нам нужно с тобой кое-что обсудить, — произношу я. Каждое слово выходит туго, будто я вытаскиваю его из глубокой, вязкой трясины.

— О чём? — он еще не подозревает, что его ждет, но я уже кончиками пальцев, всем нутром ощущаю, как земля уходит из-под его ног. Как сейчас дрогнет, а потом рухнет его мир.

— Дело в твоём отце. Мы… мы с ним будем разводиться. В ближайшее время.

Я говорю Артёму правду, глядя прямо в глаза. Не отвожу взгляд, даже когда вижу, как его лицо сначала озаряется недоумением, потом скептицизмом. Вижу, как его мир, такой прочный и понятный, начинает трещать по швам.

— Чего? — он моргает. — Мам, что за шутки в такое время? Какой развод? Ну ты даёшь, — усмехается он. — У тебя вроде уже возраст, чтобы так шутить, — пытается отшутиться он.

Затем проходит мимо меня, подходит к стулу, скидывает толстовку и бросает её на его спинку с привычным, размашистым жестом. Он отворачивается, начинает что-то искать на столе, делая вид, что это просто неудачная попытка пошутить.

— Артём, посмотри на меня.

— Мам, да хватит. Я не хочу слышать подобные шутки. Это не смешно. Слушай, а у нас что сегодня на ужин? Я дико голодный.

— Артём! — я чуть повышаю голос, не кричу, а просто придаю ему твердость, чтобы вернуть себе и ему хоть тень контроля. — Я не шучу. Я говорю тебе правду. Мы с твоим отцом разводимся. В ближайшее время я подам на развод. Тебе стоит подумать, с кем из нас ты останешься, так как ты уже довольно взрослый и имеешь право выбора.

Он замирает. Стоит ко мне спиной, с рюкзаком в одной руке. Его плечи напрягаются. Он медленно поворачивается. Смотрит на меня. И в его глазах я вижу ту самую секунду, когда до него доходит. Это не шутка. Мама не шутит таким тоном. Мама никогда не смотрит на него пустыми, выжженными глазами.

— То есть ты говоришь, что вы разводитесь... на полном серьёзе? — его голос становится тише, глуше.

— Да, — тяжело выдыхаю я.

— И почему же?

Потому что твой отец… У твоего отца… Слова застревают в горле, образуя болезненный, колючий ком. Я заставляю себя произнести их. Чётко. Без дрожи.

— У твоего отца есть другая женщина. И… ребёнок.

Артём слегка отшатывается. Его лицо бледнеет.

— Нет, мам. Этого не может быть. Ладно, я еще могу понять развод, не сошлись характерами, поссорились и эмоции взяли верх, но то, что ты говоришь сейчас…, — он мотает головой, как бы отгоняя назойливую муху. Но в его глазах уже не уверенность, а паническое отрицание.

— К сожалению, это правда. У него растет дочь. О которой я не подозревала. Ей три года. Она реальна, Артём.

Я вижу, как ему больно. Вижу, как эта боль отражается в его глазах. В тех самых, что так похожи на глаза его отца. Но я обязана сказать всё как есть. Он должен знать всю чудовищную правду, чтобы понять. Чтобы осознать, что это не просто ссора, где мама и папа поругались и разошлись на ровном месте. Это удар. Подлый, расчетливый удар от его отца. Удар по мне. По нашей семье. По всему, во что мы верили все эти годы.

Он стоит, сжав кулаки. Дышит часто, рвано. И внезапно с какой-то неприсущей ему остервенелостью швыряет рюкзак в стену. Тот ударяется с глухим стуком и падает на пол. Учебники, канцелярия, все рассыпается по полу.

— ТЫ ВРЁШЬ! — кричит он, и его голос, ломающийся на взрослый баритон, полон такой ярости и боли, что мне хочется закрыть уши. — Мой папа не такой! Он бы так не поступил! Это ты всё выдумала! От скуки! От… от зависти!

Его неверие бьёт меня с новой, неожиданной силой. Больнее, чем холодное признание Максима. Больнее, чем вид той девочки. Потому что это мой сын. И он выбирает не верить мне. Он выбирает обвинить меня. Я чувствую, как между нами в эту секунду проходит глубокая, ледяная трещина. Она растёт, расширяется, угрожая разломить нас навсегда.

— Артём, тебе придётся принять этот факт, — говорю я, и мой голос звучит устало, но без колебаний. — Я всё видела собственными глазами. И я могла бы списать на то, что мне показалось. Но он сам во всём признался. Он сам сказал, что это правда. Что та девочка — его дочь.

— Он бы сказал! — почти рычит Артём, подступая ко мне, но, кажется, не слушая то, что я говорю. — Мне бы сказал! Может, не тебе, но мне бы точно сказал! Мы же… мы с ним всё и всегда обсуждаем! Мы делимся с ним всем.

— Он бы не сказал, Артём, — тихо возражаю я. — Это невозможно. Как ты себе это представляешь?

— Не знаю! Не важно! Но он бы мне рассказал, мама!

В его крике мольба. Он хочет, чтобы я призналась, что сошла с ума, что это чудовищная ошибка. Он умоляет вернуть ему его стабильный, понятный мир, где папа — герой, а мама иногда слишком строга.

— Артём, прошу, услышь меня, — умоляю я, уже чувствуя, что теряю его. — Дело не в том, кто кому и что должен был сказать. Дело в том, что теперь это наша новая реальность. И нам с ней жить. Каждому из нас. Принимать или нет, это твоё право. Но я надеюсь, что ты меня услышал. Пожалуйста, подумай над тем, что я сказала. Я понимаю, что тебе понадобится время…

— Мама, выйди, — шипит он уже не криком, а каким-то сдавленным, остервенелым шёпотом. В этой интонации, в этом взгляде, точь-в-точь как у отца, та самая ярость, что была вчера в глазах Максима. Генетика. Проклятая генетика.

— Артём…

— Мама, я сказал, оставь мою комнату. Я не хочу сейчас ни о чём говорить. И слышать тоже ничего не хочу. Даже не думай проворачивать со мной все эти свои психологические трюки!

Его слова как пощёчина. Он знает, куда бить.

— Артём, я просто хочу помочь тебе справиться…

— МАМА, ВЫЙДИ! — кричит он так сильно, так пронзительно, что у меня в ушах начинает звенеть. Я слегка вздрагиваю, отступаю на шаг. Не от страха. От боли. От вида его искаженного страданием лица.

Я смотрю на своего сына. На этого высокого, почти взрослого парня, который сейчас снова стал маленьким, испуганным мальчиком, но который выбрал защищать не маму, а своего идеального отца. Я вижу в его глазах ту самую боль, которую хотела смягчить, но не смогла.

Я медленно киваю. Ничего не говоря, осторожно прикрываю за собой дверь в его комнату. Не захлопываю. Просто прикрываю, оставляя щель, как будто оставляя ему лазейку.

Выхожу в коридор.

Прислоняюсь спиной к стене напротив его комнаты. Колени подгибаются, но я стою. Молча, с невыносимой болью на душе, уставившись в противоположную стену.

— Алиса, успокойся, — шепчу я сама себе, обхватывая себя руками. Голос в голове звучит так же, как я обычно говорю своим клиентам в острых фазах отчаяния. — Невозможно помочь тому, кто не хочет принимать помощь. Он в стадии отрицания. Сильнейшего отрицания. Это нормальная реакция на травму. Просто подожди. Дай ему время. Это единственное, что ты сейчас можешь сделать для него.

Я знаю это. Как профессионал, я понимаю каждую стадию его горя. Но как мать… как мать я чувствую, как каждый его крик, каждое обвинение режут меня изнутри острее любого ножа. Я только что потеряла мужа. И теперь, кажется, начинаю терять сына.