Глава 24

— Все запомнила? — перепроверяет в двадцатый раз Краснов. — Ждешь нас в гриме, как только я отправляю сигнал, ложишься вот сюда и мерзнешь примерно пять минут. Это чтобы твое тело было холодным на ощупь, если он все же случайно коснется.

— Д-да, — я изо всех сил пытаюсь скрыть ужас, клокочущий внутри меня от вида черного провала полки в холодильнике для трупов.

Когда Сергей сказал, что мне не понравится это условие, он был не просто прав, он знал, что это будет для меня невероятным испытанием и выжигателем нервных клеток. Страшней только, если муж вынесет меня прямо из морга к себе домой.

Я должна уже лежать внутри к приходу Краснова и Жени. Меня должны вынуть и показать мужу, чтобы он поверил, что я действительно мертва.

Но есть нехилый такой шанс, что я там помру на самом деле, и притворяться не придется. Потому что это тесный, темный ящик! Это в сотню раз хуже шкафа! Он железный и холодный, будто я уже на дне могилы! Ниже дна — в аду!

— Гена достанет тебя, перед самым нашим приездом и вколет миорелаксант и анестезию, все подействует мгновенно, ты просто уснешь на пятнадцать минут. Не страшней короткой легкой операции или процедуры.

Я киваю и смотрю на Гену, высокого, нескладного врача лет пятидесяти, который помогает нам воплотить наш безумный план. Я не знаю, где Сергей его нашел и за какие космические суммы этот доктор согласился на такое безумие.

Накачать меня лекарствами, чтобы я, лежа голой на холодной полке в холодильнике, не дрожала, не дергалась от звуков, не двигала зрачками под закрытыми веками, да и… почти не дышала.

Мысленно уговариваю себя, что страшней, чем в такси, идущему ко дну реки, мне быть не может. И выбора у меня нет.

Других вариантов изобразить отсутствие жизни нет.

А еще будет гример, кажется, из киношников, который сделает из меня «настоящий» труп.

Еще достаточно свеженький, без характерных пятен, просто синевато бледный, с высохшими потемневшими губами. Такого у меня не было, даже когда я играла Офелию в школьном театре. Символичность зашкаливает.

По легенде и медицинской карте больницы, при которой морг, меня вытащили из воды в тот же вечер, как случилась авария, и умерла я уже в реанимации. Ничего сверх мерзкого и обезображенного рисовать не нужно.

Но будто мне от этого легче. Открытая дверца холодильника приводит меня в состояние натурального шока.

— А я… — смотрю на Сергея, — не могу уснуть до того, как меня туда? — киваю на холодильник.

— Это опасно, — отвечает за него Гена. — Для такой длительной седации нужен постоянный контроль уровня дыхания и пульса, а я буду стоять тут как мебель. Сами понимаете, я не могу пощупать пульс трупу на полке. Если у вас случится остановка сердца или вы перестанете дышать, я не успею провести реанимационные мероприятия. Правдоподобность дойдет до ста процентов, а потом и похороны будут настоящими. — Он совершенно безжалостен и циничен.

Но умирать я пока не планирую, недавний опыт заставил меня полюбить жизнь еще сильней, чем раньше.

— Ген, дай нам минутку, — Краснов кивает тому на выход, а сам подходит ко мне. Чуть наклоняется и берет мое лицо в ладони. Это такой нежный жест, что сердце начинает биться быстрее. — Я знаю, что тебе страшно, помню, как ты упала мне в руки из того тесного шкафа. Но я обещаю тебе, что все пройдет хорошо, я абсолютно все беру на себя. Ты должна только немного потерпеть и чуть-чуть померзнуть.

— Сереж… — смотрю на него снизу вверх и в его глазах то пламя, что каждый раз разгорается, когда он так близко. — Если я… если все же не получится и у меня остановится сердце, ты можешь…

— Нет, — отрезает он до того, как я заканчиваю фразу. Ему неинтересны мои последние желания. Закрывает глаза и прислоняется ко мне лбом, тяжело дышит, будто и сам безумно волнуется. — Я буду все контролировать, каждую минуту, и буду все время рядом, — отрывается и смотрит мне в глаза. — Не позволю ничему с тобой случиться, — целует в лоб, губы его горячие и сухие, но я закрываю глаза на это мгновение. Очень хочу ему верить.

У меня нет выбора.

— Верь мне, — говорит он на выдохе, словно читает мои мысли, и я открываю глаза, — если твое сердце перестанет биться, я запущу его снова. Я серьезно.

Он так близко, я чувствую его тепло, его запах и силу, которая льется в меня из кончиков его пальцев. Из его глаз, прожигающих меня взглядом. Который скользит по лицу, будто он пытается запомнить меня, а потом останавливается ну губах.

Я помню, что ему это очень нравится. Иначе не целовал бы меня с поводом и без. Я благодарна Сергею за все, что он для меня делает, никто не был на такое способен. Никогда.

Поэтому я тянусь и легонько целую его сама. В знак благодарности. Ведь именно этого он хочет, а я не хочу видеть в этих глазах разочарование.

Краснов резко вдыхает от касания губ, но лишь на мгновение замирает, а потом сам впивается поцелуем глубже и жарче, будто створки плотины его желания прорывает под этим невыносимым давлением.

И я позволяю. Не противлюсь, провоцируя на все большее. Язык Сергея скользит мне в рот, и я принимаю его, встречаю своим, отчего слышу низкий вибрирующий стон.

Это то, чего он хочет.

Все так неуместно и безумно, здесь и сейчас, ничуть не лучше всей затеи. Но сил оттолкнуть его нет, я лечу в эту пропасть с удивительным фатализмом, словно больше не проснусь. Не почувствую вкус чужих губ.

А Сергея словно охватывает пламя, щедро политое бензином, и я не могу больше сдерживать напор этого поцелуя, губы просто пожирают мои, щетина царапает подбородок, язык уже почти трахает мой рот, и я выпускаю из себя неконтролируемый стон. Я тоже схожу с ума, это заразительно.

Это невероятное нервное напряжение, которое вот-вот нас разорвет, находит себе выход совершенно неприемлемым путем.

Я внезапно отрываюсь от земли и с грохотом падающих инструментов оказываюсь на столе, где обычно лежат трупы. А Сергея будто закоротило желанием, он дышит глубоко и ритмично, вжимает меня в себя ладонями, мнет на моей спине одежду, будто разорвать хочет.

Я выпустила на волю зверя.

Его тело между моих раздвинутых коленей уже двигается в том первобытном ритме, что затмевает собой любые разумные мысли.

— Алиса, — шепчет он между поцелуями, и они уже не в губы, пульсирующие от его напора, а в скулы, подбородок, шею. — Алиса, — как заклинание вырывается из его губ, а руки забираются под толстовку спортивного костюма, что он мне купил. Короткие ногти скребут кожу на спине, и я выгибаюсь с резким вдохом. — Боже, — хрипит, — хочу тебя, — целует мою шею, впиваясь несильно зубами, будто желает просто сожрать. — Не отдам тебя никому!

Вжимается сильно, с жарким выдохом, а я распахиваю глаза.

Я тебя никому не отдам.

Голос Жени, звучащий в ночи, пробирается мне под кожу и заставляет покрываться мурашками. Липким холодом ползет по мышцам, словно вырвался из ящика раньше времени. И это как отрезвляющая пощечина. Оплеуха, от которой я едва не падаю со стола для мертвецов.

— Нет… нет! Хватит! — отталкиваю Краснова руками в плечи, и он отшатывается, на миг теряя равновесие. Взъерошенный, глаза темные от похоти, губы блестят зацеловано. Мной же… что я делаю?

Боже, что я творю⁈

— У нас нет времени, — выдавливаю из себя и опускаю толстовку, задранную уже выше пояса. Краснов провожает мою грудь в бюстгальтере голодным и тоскливым взглядом, а потом отводит глаза. Понял, что сорвался.

— Извини, — трет лицо, — ты права. Мне уже пора уезжать, а тебя ждет грим. Прости, — снимает меня со стола и ставит на ноги, я мнусь и краснею от этой безумной неловкости. Мне стыдно и больно одновременно. Почти корежит от жуткого коктейля ощущений и эмоций. Он словно воткнул мне спицу между ребрами.

Никому меня не отдаст. Как только получит…

— Идем, — тяну его на выход из зала, — тебе нельзя опаздывать, иначе Женя поедет без тебя. Ты должен быть рядом с ним, а не здесь, — я уже откровенно злюсь, и это, как ни странно, затмевает страх к тесному ящику холодильника. Мне явно на пользу пойдет немного охладиться.

Пока я не сожгла сама себя.

То, что сейчас произошло, будет держать меня в сознании в этом холодильнике. Не только поцелуи снимаю панические атаки, но и намного большие проблемы, их вызвавшие.

Но теперь я знаю цену.

— Вам нужно будет раздеться, — говорит гример в соседней комнате без окон, на столе лежат коробки, тюбики и палитры с гримом.

А я кидаю взгляд через плечо на Сергея, который стоит в дверях и, судя по черному взгляду, больше всего на свете желает остаться. У него звонит телефон.

— Да, Жень? — отвечает он моему мужу, — я уже еду. Конечно, не волнуйся, я помню.

Очень хороший друг. А Женя не выбирает в друзья кого попало.