Глава 12. Она

Просто это такой возраст

И мне немного страшно

Что же теперь дальше будет?

Можно… или еще рано?

Но я хочу, чтобы дети

Меня окликнули: «Мама»

Елена Ваенга, трек «Дюны»

Ярослав молчит, буравит меня темным, злым взглядом, в котором плещется отчаяние.

Мы застыли друг напротив друга, совсем близко. Но по телу бежит мороз, телу дико холодно, словно нас выбросили в снежную пустыню, одетыми налегке.

Наш брак рушится именно сейчас.

Не тогда, когда мы лишились сына, и не позднее.

Но именно сейчас между нами натягиваются до противного звона последние нити привязанностей, дрожат и вот-вот разорвутся с треском.

Мы молчали о главном и не высказали друг другу и половины из того, что легло черной печатью на сердце.

Нельзя сказать, что только это стало причиной, но это внесло свою лепту, безусловно. Огромный вклад в то, что мы смотрим друг на друга не как родные и близкие люди, но как закоренелые враги.

В нас слишком много обид и злости, чтобы шагать дальше рука об руку.

Может быть, у наших отношений был шанс.

Когда-то.

Но только не сейчас.

Только не с тем, с чем мы остались сейчас.

Недоверие и взаимные обиды, переросшие в неприязнь и даже ненависть друг к другу.

— Что дальше? — спрашиваю я.

В моем вопросе нет злобы, я все ее выплеснула словами.

Побег и сложная ссора выпили силы. Мне хочется закрыться ото всех и погрузиться в блаженное неведение.

Поневоле я прокручиваю в памяти слова, недавно произнесенные дочерью.

Она назвала меня квашней.

Безынициативной и слишком мягкой…

Наверное, мое желание спрятаться ото всех так, чтобы меня никто не трогал, как раз подходит под это описание.

Неужели я, в действительности, такая?

Обиды Ярослава мне понятны, а дочери…

Разве я их бросала? Разве не уделяла должного внимания?

В доме всегда убрано до блеска и до скрипа, приготовлено… С генеральной уборкой мне помогает справиться домработница, но в обычные дни убираю и готовлю я сама…

Глажка, стирка — все на мне.

За садом ухаживает приходящий работник, выполняя сложные работы, когда это требуется: выкопать, убрать листву и прочее.

Но полив, подрезка и подкормка — все дело моих рук!

Все праздники в нашей семье были отмечены. Пусть без прежнего размаха, но никто не был забыт. Никого я не оставила без внимания, все подарки подарены.

Так что же я упустила?

— Дальше? Ты спрашиваешь у меня… что дальше? Ведь это ты хочешь что-то изменить! Ты, а не я! — пеняет на меня муж.

— Как удобно. А ты, значит, ничего не хочешь изменить? Тебя все устраивает? Дом, сверкающий от чистоты, ухоженные дети и горячая баба на стороне. Так, да?

— Вот только не надо ставить себе в заслуги порядок в доме. Я могу нанять уборщицу! Повара! Не бедствую, твою мать… Дети ухожены?

Ярослав смеется.

Так, будто лает.

— Дети ухожены, я с тебя в шоке, Тоня. Ты так говоришь о наших дочерях, будто они беспомощные груднички, которым нужно попы подтирать! Старшая уже сама мамой стала, а младшая… Что ж… С гигиеной и внешним видом никаких проблем у нее нет и не было. Что же касается тепла и общения, то и этим мы успешно справились. Без тебя.

Наступает моя очередь сердито посмотреть на мужа.

— Хочешь сказать, что…

— Ты не справилась, — отрезает. — Ты позволила горевать только себе. Только ты имела право оплакивать Артема, а мы все стали для тебя досадной помехой.

— Да как ты смеешь? Я всю свою жизнь положила на алтарь семьи. Я всем пожертвовала.

— Никому и даром не сдались эти жертвы. Нам всем нужна была живая, эмоциональная и чувствующая, сопереживающая жена и мать. Вот что нам было нужно! Да, я не спорю, в быту к тебе не подкопаться, претензий нет. Как думаешь, почему я сказал, что готов был бы оставить тебя в доме в роли служанки?

— В роли служанки? — горько смеюсь. — Отличный итог нашего брака, который длился почти три десятилетия! Вот как ты меня ценишь… и любишь. Вернее, любил.

— Этим самым я лишь хотел подчеркнуть, в кого ты превратилась в глазах домочадцев. Ты… — муж яростно дышит, подбирая слова. — Ты стала похожей на робота, ты выполняла лишь полезные функции и больше ничего! Нам всем становилось неуютно находиться с тобой, ты молчала и не замечала нас. Неужели ты, Тоня, не заметила, что Лена ко мне больше тянется, что она ко мне с вопросами подходит?

Я замолкаю, потому что мне хочется возразить на это, что я делала все, что должна.

Потом понимаю в том и соль: я была в этой семье, потому что должна.

Действия, которые я раньше исполняла из чувства любви и заботы к близким, превратились лишь в тягостные обязанности.

Настал момент быть честной самой с собой, заглянуть себе в сердце, но сделать это слишком страшно.

Непередаваемо страшно заглянуть себе в душу и понять, что Ярослав прав: я спешила исполнить обязанности и предпочитала проводить время одна, погружаясь в счастливые воспоминания, там, где мы были семьей, там, где любимый сын был все еще жив.

Это сложно и больно признать правоту, когда обвинитель сам кругом виноват, когда у него не то, что рыльце в пушку, у него еще и оскал острых клыков в крови…

— Развода не избежать, Ярослав. Ты можешь обвинить меня в том, что я горевала дольше, чем положено. Но кто судит, как должно быть? Ты? Если ты — судья, то я отказываюсь от твоего приговора!

— Я тебе не судья, что ты придумываешь? — возмутился.

— Возможно, ты хотел показать мне, что жизнь не закончилась, что она продолжается. Но ты выбрал для этого паршивое место и способ… Кладовка. И какая-то дешевая… баба.

— Хватит! Есть шанс сохранить брак. Но только на моих условиях! — заявляет Ярослав.