Эпизод семьдесят шестой: Сами.

Достоевский написал книгу о человеке, который верит в людей, и назвал ее «Идиот». Иронию улавливаете? Я, конечно, и близко не так наивна и добра, как князь Мышкин, но вот уж четверть часа чувствую себя клинической идиотинной.

Нечаев провел меня? Поиздевался? Взял финальный бой?

Пока пытаюсь осмыслить происходящее, внутри творится нечто настолько дикое, что не каждый психиатр, повидавший тысячи больных, разберет. Симптоматика страшная. Настоящий шабаш перед концом гребаного света. Будто все композиции, которые я когда-либо слышала, включились за раз, и, соответственно, отрываться под них ломанулись сходу все демоны, бесы, гидры, лярвы и прочие, даже самые мелкие, сущности.

Это пиздец. Полный, мать вашу, пиздец.

Я не грызу ногти. Нет такой убогой привычки. Но на свеженьком маникюре, сделанном перед самой свадьбой, появляются царапины, потому как, подворачивая пальцы, я ногтем большого фигачу по остальным четырем, чуть не высекая во время этой заточки искры.

Сижу на стуле у панорамных окон, понимая, что с минуты на минуту придут собирать. Практически неподвижно сижу, только вот трясет. Я эти дурацкие волны с такой силой сдерживаю, что тело физически начинает болеть. Каждая чертова клеточка ощущается если не поврежденной, то облученной.

В соцсетях Егора глухо. Вызовы по-прежнему не проходят.

ЧТО ДЕЛАТЬ??? ЧТО МНЕ, МАТЬ ВАШУ, ДЕЛАТЬ?!

В паре с Нечаевым мне удалось поймать то офигенное состояние, когда настолько интересна собственная жизнь, что становится похер на других. Ни за кем не следила. Профили его тупорылых друзей и подружек давно выпали из ленты актуального. Приходится искать и снова лезть в это болото. Внутри все заранее сжимается, подспудно готовясь к разрушительным ударам.

Но…

Как ни странно, истории отдельных элементов, напротив, успокаивают.

ЕГОР МЕНЯ НЕ БРОСАЛ.

По первым кадрам все выглядит вполне типично – он реально празднует, прощаясь со своей недоношенной холостяцкой жизнью. Даже когда кто-то откровенно кринжует, повторяя, как рано он «уходит в запас», Нечаев с присущей ему бравадой весьма уверенно и, конечно же, пьяно размазывает:

– Пока вы чешуей обрастали да сопли жевали, я уже массы поднабрал и плотно на крыло встал. Со мной, блядь, Немезида, алё! Прочухайте масштаб! Кто вообще ее взял бы, а? Никто. А я взял. Сам. С ней в паре такой лютый, охуенно заряженный союз замутим, мир вздрогнет. Запомните, блядь, это начало легендарной ветки Нечаевых. Курите бамбук, короче.

Не успеваю я возгордиться своим мужчиной, как мне вновь хочется его убить. Желательно незамедлительно. Прям через экран. Будто его кончина может остановить то, что я вижу на старой сторис.

– Нет! Нет! Не делай этого! – кричу я в панике.

Нечаев только дергает своей бесячей бестолковой башкой и ржет. Доказывая гребаную зрелость, в знак полного «выхода из пацанства», уже будучи на какой-то хате, под бухое подзадоривание остальных дикарей состригает гриву, которую я та-а-ак любила перебирать пальцами. Собственноручно. Под самую мелкую насадку.

Спасибо, что не под ноль, конечно.

Но, вашу ж мать…

Это что еще за белка??? Кто так, вообще, поступает?! Перед самой свадьбой! Совсем дебил, что ли?!

ГО-О-О-О-ОС-ПО-ДИ-И-И!!!

Стриженным Егорыныч выглядит, как криминальный элемент. И висящий на шее крест не спасает. Это не Нечаев. Не сын своего отца. Скорее, головорез из мафиозного клана.

Какими будут наши свадебные фото?

– Идиот! Какой же ты идиот! – в бессильной ярости кидаюсь через экран.

Но и это еще не конец…

На следующих сторис я вижу полумрак салона и мелькающие огни ночной трассы. За рулем Набиев, он единственный трезвый. Остальные в дрова. Болтаются по чертовой тачке, продолжая синячить, ржать и молоть чепуху.

– Егр Р-романыч-чь, что скажете? – выдавливает Яббаров, зажевав половину звуков. – Зачем вам в *****?

Нет, название населенного пункта не запикано. Кто бы этим занимался! Там адекватных тупо нет! Оно перекрыто сатанинским визгом Рацкевича, периодически появляющегося в кадре, но чаще вываливающегося из окна.

– Здесь я был, а там я не был, – задвигает развеселое тело моего будущего мужа. – Хочу все успеть. Ваще все. И похуй как.

У меня при мысли, что именно он там собрался успеть, все леденеет. Из-под кожи аж шпоры лезут. И начинает зверски колотить. За ребрами, под ними и в животе тем временем закручиваются раскаленные спирали. Каждая, словно тигровый уж, который не только жалит, но и выделяет токсин сквозь чешую. Ощущение, будто эта ядовитая слизь пропитывает меня насквозь.

К чему эти фразы? Что конкретно он подразумевает?

– А мы… – бормочет Пимченко, пуская слюни и натуральным образом отплевываясь. Кажется, его вот-вот вырвет. – Мы не опоздаем на свадьбу?

– Все под контролем, – заверяет Нечаев.

И мне снова хочется его прибить! Вот же дурак! Какой «под контролем»?! И где его носит теперь с этим контролем? А??? Где?!

По следующим сторис ситуация выглядит все хуже и хуже.

Горы, какое-то озеро, тарзанка, и все «Драконы» без трусов… Ночь, конечно, темная. На большинстве кадров только разгон виден, и как перед погружением в воду мотаются в воздухе и рассыпаются искрами огоньки сигарет. Но и задницы хоккеистов мелькают. И даже приборы некоторых. Мой паскудный будущий муж во всех категориях лидирует.

Вот же высокоранговая тварь! Жаль, интеллектуально эта форма жизни недоразвит!

Сердце до треска сжимается, когда трансляция заканчивается. Заканчивается ведь во время дождя, когда эти придурки, намереваясь покинуть местность, садят машину в грязи.

Пытаюсь звонить. По всем номерам. Толку нет. Даже если у кого-то из «Драконов» и идут гудки, вызов никто не принимает.

– Он не появится, – говорю я себе и тем самым как будто оплеуху залепляю. Пусть вспухшая от разыгравшегося в ней хаоса башка и не дергается, грудина точно ломается. Просто я настолько резко всхлипываю, что чуть ребра себе не ломаю. – Ну и пошел он! – ору, подскакивая. Проносясь по номеру, скидываю стоящие на столе вазы. Во время грохота, который, кажется, причиняет еще большую боль, хватаюсь за голову. Едва волосы себе не вырываю, так сильно пряди тяну. – Буду жить одна! Как Малефисента! – кричу, отчаянно пытаясь успокоиться.

И снова набираю Нечаева и каждого из его дружков… Ладони холодные и мокрые, дрожащие пальцы то и дело мажут по экрану, оставляя влажные разводы.

Тщетно! Все тщетно!

Свадьбы не будет. Умом я это понимаю. Но принять никак не могу.

Что вы знаете про унижение?

О, поверьте, если вы до сих пор дышите, вы не знаете ни хрена. Унижение может быть экзистенциальным. Бьющим не просто по эго и пресловутой гордости, а по самому праву на жизнь. Нечаев это право аннулировал. Именно так. Чередой своих тупорылых поступков он четко показал, что я не имею никакой ценности, веса, смысла… Раз мной можно вот так вот рискнуть, обменяв на какой-то шизоидный трип, как еще это понимать?! Моя значимость для него не просто нулевая, она отрицательная! Это тотальный дефолт моей личности. Финита.

Господи… Мне так больно… Так чертовски больно!

Мое гребаное тело ощущается полигоном для проведения ядерных испытаний, решающим полем боя клятой всеми богами мировой войны, филиалом ада по Данте… Почему же я не могу, как чеховский Червяков, лечь на диван и эффектно помереть от осознания собственной ничтожности? Почему я еще дышу? Почему нахожу в себе силы проживать эту боль?

Каюсь, отче, я не была хорошим человеком. Никогда не была. Пустить меня по всем кругам до самого ледяного озера – абсолютно справедливо.

Господь мой… Прости за этот винегрет. Признаю, что, считая себя самым умным человеком на земле, сильно запуталась. Я та-а-ак много знаю. Но не знаю главного… Веры, в которой крещена. Я не знаю Тебя. Все мои знания – хлам, который неспособен спасти, когда рвется душа.

Где финальные титры?

Позволь мне хотя бы заплакать.

Что за архангелы меня здесь держат? Могут они привести мне Нечаева?

Господи… И снова я не туда. На все воля Твоя.

Мне же нельзя думать. Думать нельзя. Каждая мысль словно молот. И бьет этот молот строго в одну точку. Точку, которая вот-вот провалится.

Хорошо это или плохо? Никто не даст ответ. Никто.

Дьявол усмехается, опережая ни в какую не принимающих меня святых, когда в номере материализуются люди, и все мои страдания, разрушающее меня чувство унижения возводятся в десятикратную степень.

Стилисты, визажисты, фотограф, видеограф, вспомогательный персонал, подружки… Я бы все отдала в моменте, чтобы не видеть эту чертову делегацию.

В их присутствии я теряю способность мыслить здраво. Теряю то призрачное, доброе и чистое, к которому так и не успела прикоснуться.

– Свадьбы не будет, – информирую холодно, действуя на опережение.

Но внутри себя все же рискую бить телеграмму небесам: «Если Нечаев появится, я поверю, что тоже часть Тебя…».

Глядя в ошарашенные лица тех, кого я под воздействием сильной внутренней боли воспринимаю как чужих, умудряюсь молиться.

– Что за шутки, ма-хорошая? – шелестит, направляясь прямиком ко мне, Мадина. – Я понимаю, нервы – штука непостоянная. В день свадьбы всех шатает. Но ты уж настолько не пугай.

– Я не шучу. Можете расходиться, – отрезаю тем же черствым голосом, стараясь не реагировать на то тепло, которое исходит от Мади, когда она касается ладонями моих плеч.

– Конечно же, шутишь. И шуточки эти, честно признаться, ни хера не в кассу. В курсе, вообще, чего всем стоило подготовиться к этой свадьбе? Сотни людей приложили невообразимые усилия. Да мы, можно сказать, нервными клетками скинулись! Каждый по мешку отдал! Это тебе не бабки, еще раз не заработаешь. Мы поженим вас, даже если вы оба вдруг станете против. Ясно-понятно? А сейчас марш в кресло, наводить красоту.

И я срываюсь.

– Егор не появится! – выпаливаю, лишь бы тормознуть поток слов, против которого уже просто не могу стоять. – Все слышали? Нечаева не будет! Выметайтесь!

Бинго. Именно в этот момент в номер заявляются мама и Ю. Папа, который должен был до определенного момента оставаться за дверью, услышав меня, тоже заходит. А за ним и Ян.

Господи…

Разве мне еще недостаточно? Разве обязательно сквозь такие муки меня тащить? Можно уже заключение, пожалуйста?!

Все, без исключения, выглядят потрясенными – предсказуемая мизансцена. Мама ко всему, как обычно, держится за сердце. Знала бы ты, мамочка, с каким надрывом в это же время несется мое… Упахиваясь на сумасшедших скоростях, оно уже буквально стерло себя в ноль. И все равно продолжает.

– П-почему не будет-то?.. – выстанывает мама. – Опять поссорились?

Что значит опять? Не так уж и часто мы ссорились!

Не часто же?..

– Нет, мам, – толкаю, кривя губы. Намереваюсь себя обнять. Быстро понимаю, как это жалко. Пристраиваю руки у висков. Постукиваю по ним, чтобы сбить тик. И, наконец, признаюсь: – Он просто забил.

Вроде прочищала горло, прежде чем выдавить последнее, но голос, один черт, трескается.

У папы начинает дрожать нижняя челюсть, и увлажняются глаза. Когда он извлекает из кармана платок и промокает им лоб, отмечаю также, что и руки трясутся.

– Как это забил? – мрачно перешивает Ян.

Пристали же! Сил никаких нет!

– Очень просто! Набухался, оболванился, как зэк, и укатил с корешами за тридевять земель! Это еще среди ночи было… Ни с одним из них теперь связи нет, – сообщаю, снова пытаясь держать голос. Даю слабину, когда смотрю на искаженное сочувствием лицо Иси. Она как атлас человеческих эмоций. Со стороны может показаться, что страдает больше меня. – Нет же? Набиев тебе не звонил? – уточняю сипло.

Ее брови и уголки губ еще ниже съезжают.

– Нет, – шепчет, мягко качая головой. – И я ему с утра не смогла дозвониться.

Папа удивляет тем, что выдает вдруг набор звуков, призванных обнулить ситуацию.

– Ну, дело молодое… Мальчишник, епта. Скоро приедут.

Я моргаю, сражаясь с впечатлением, что к премьере этого гребаного спектакля он выучил не свои слова.

Потом, не сумев продышать гнев, просто в очередной раз взрываюсь:

– Как приедут, пап?! Ты в своем уме вообще??? Потому что не похоже! У них там горы, пап! Горы!!! Это черте где! Они добирались часа три! А теперь еще и, судя по всему, беспробудно спят! Спят в этой глуши! Потому что на последней сторис, которую я видела у Яббарова, они буксовали в грязи… С тех пор часа четыре прошло! От них ни слуху ни духу, понимаешь ты это или нет?! Ни один номер не отвечает!

Ян, краснея от сдерживаемой злости, что-то бормочет сугубо для Ю и, прижав телефон к уху, покидает номер.

Я мало что вижу. Людей слишком много. Возможно, именно их количество, когда все одновременно подходят, чтобы утешить, заставляет меня задыхаться.

– Я думаю, все будет хорошо! – выжимает мама с натужным оптимизмом, не имея к нему, блин, никакой склонности. Способностей, впрочем, тоже. Ее если в клоуна одеть, то разве что для съемок в фильмах по книгам Кинга. Делая игривый выпад ко мне, она, пританцовывая, пугающе веселеньким тоном затягивает: – Сегодня-а-а великий день! День твоей сва-а-адьбы! Ю-ху! Пора-пора-пора-порадовать… Пора наводить сногсшибательный ма-ра-фе-е-ет!

Меня от этого фальшивого тона аж трясет. А вот Мадина, Ися, Ю и Вика, будто не видя проблемы, эту бредовую идею яро поддерживают.

– Да, ма-хорошая, садись, не суетись, будем крутить кудри…

– Какие, к черту, кудри?! Какой, блядь, марафет?! – снова взрываюсь я, заставляя всех вздрогнуть. – Вы, сука, глухие напрочь?! Или вам по приколу меня унижать?! У меня ощущение, что я умерла! Умерла, бля-а-а-адь! Нет меня! Вы зачем мой труп таскаете?! Зачем мне краситься, делать прическу, надевать платье??? А??? Чтобы что?! Чтобы выглядеть еще большей идиотиной?! Да я это платье сейчас сожгу, ясно вам?! Прям здесь сожгу! Клянусь!

Мама бледнеет, но все силится улыбаться. Словно я душевнобольная, отвлекая меня, якобы незаметно подает персоналу вполне понятный знак. Одна девушка подхватывает манекен с платьем, вторая – волочащийся подол, третья – фату и туфли… Направляются со всем добром на выход.

– Да вы че, блядь?! Очумели тут все?! – злюсь я. – На место, на хрен! Все мое на место!

Девушки возвращаются. Это выглядит как обратная перемотка, и могло бы быть смешно. Жаль, состояние не позволяет мне хохотать.

Как страшно, правда? Вчера я смеялась и даже не знала, что делаю это в последний раз.

Пока я предаюсь фрустрации, вокруг раскручивается куда более настырная суматоха. Первым делом папа со своим корвалолом лезет, потом Илья… Черт пойми, когда появился! Он наливает мне стопарь.

– Я тебе что, колдыриха пропащая? – возмущаюсь, снова срывая голос в хрип.

Второй Нечаев на провокации никогда не поддается. Всегда спокоен как удав.

– Пей, – приказывает сухо.

Опрокидываю залпом, лишь бы отвязался. Обжигает, словно по отрытым ранам пошло, и по щекам тут же стекают слезы. Сердито смахиваю их, надеясь, что никто не заметит. Но следом нутро покидают звуки рванувшего внутри горя. Его уже невозможно сдержать. Прям при всех в рыданиях захожусь.

Мама принимает эту истерику на себя – целует меня в лоб и, поглаживая по голове, прижимает к себе. Называйте это состоянием аффекта, приступом слабости или животным инстинктом… Как угодно! Но факт остается фактом: вместе с шумным и рваным забором воздуха, с дерганой, конвульсивной икотой, судорожным бульканьем, диким завыванием и, наконец, сдавленным остаточным скулением из меня выходит вся нечисть.

– Ма-а-а-а-ам-эхе-эхе-эхе… Он не придет, ма-а-ам-мм…

– Придет, конечно!

Все, что мы в процессе изгнания обсуждаем.

Еще немного пообнимав после бури, мама почти внаглую вжимает меня в кресло перед зеркалами. Видеограф, козел, врубает камеру… Бодятина! Господи, этот дьявол тоже здесь! И его камера, судя по всему, давно включена.

– Я был о тебе лучшего мнения. Думал, ты ганстерша. А ты ревешь, как девчонка, – высекает это исчадье ада, странно щелкая языком.

– Пропади ты пропадом! – горланю я сорванным голосом.

Он хохочет, подлезая со своим объективом настолько близко, словно объектом изучения является радужка моего дергающего глаза.

И… мы сцепляемся.

Жаль, полноценной дракой это не назвать. Зажатые в плотном кольце «спасателей», по больше части шарпаемся, трясем друг друга и в самые удачные моменты лупим с ладони по плечам. Кроме живых людей, Богдана ограничивает наличие камеры и какой-никакой совести, а меня – присутствие охлаждающей жижи на лице и стилисты, которые в две руки держат горячими щипцами пряди моих волос.

– Ты получишь за всех, мелкий крысеныш! – ору я.

Сразу после этого визжу, потому что одна из девчат из-за моего же дерганья прижигает мне верхушку уха. Боль отрезвляет, курсируя от места ожога прямо под дых. Но все же ненадолго.

Мирно смотреть на то, как Бодя ржет – невозможно.

А он, ко всему, подкидывает жару:

– Сама ты крыса. Психическая. С красным носом, к тому же… Никакая маска его не скроет. Я его ви-и-ижу-у. Реви сильнее, дурочка. Чтобы воспалились, ха-ха, как у зомбака, глаза… Фу, как некраси-и-иво… Золо-о-отые кадры!

– Стервятник! – выпаливаю, вцепляясь в подлокотники, но не сводя с него взгляда. – Меня ведь когда-нибудь из этого кресла выпустят… Вот тогда ховайся[1]! Я тебя так взгрею, так взгрею!

– Сама ты ховайся! Женщина-брат, зомби-невеста… Фьють! Ты еще не знаешь, какую живность я на твою СВА-А-АДЬ-БУ притащил, – тут он намеренно на максимум свой издевательский тон выкручивает, подчеркивая весь фарс происходящего. Во-о-от же у-урод! Невыносимый! – Бойся!

– Это ты бойся! Бойся моей тени, гаденыш! Я до трех не считаю – сразу валю! Что бы ты там не принес, я тебе эту живность в задницу засуну, понял?! О-о-очень глубоко!

Он хохочет и выглядывает из-за камеры. Очевидно, чтобы ослепить меня своими конскими зубами.

– Все угрозы записаны, зомби-невеста. Сдадим тебя «зеленым». Прямо в фате.

Я так фыркаю, что кусок «штукатурки» отваливается.

– Записывай, сколько хочешь, ясно?! Я никого не боюсь! Еще тебе наговорю! Волосы с твоей башки состригу, чтобы был похож на своего брата-долбаного-кретина-предателя-птеродактиля! А из полученной шерсти, так и быть, сошью тебе псину! Или барана! Будешь играть, когда живых вариантов не останется!

– Машаллах! Бе-е-ше-е-ная! Люди, среди нас бешеная!

– Отец появится, ты получишь, – вклинивается в наши разборки Илья.

– Так и быть… – важно отмахивается Бодя, хотя в глазах мелькает самый настоящий страх. – Пожертвую собой. Она, видишь, реветь перестала.

А ведь и правда…

Ловлю себя на том, что хоть и пыхчу, агрессивно изрыгая злость, мимоходом уже любуюсь отражением. Прядь за прядью на мое плечо ложатся глянцевые локоны, постепенно собирающиеся в роскошный каскад сияющих волн.

И все же я огрызаюсь:

– Твоей заслуги в этом нет!

– Пф-ф… Еще как есть!

Ися машет мне перед лицом веером и без конца набирает Набиева. Слушаем эти занудные протяжные гудки практически непрерывно. Они часть хаоса, в котором я ругаюсь, Бодя злостно хихикает, Илья сеет предостережениями, стилисты шушукаются, а мама с папой задвигают свои извечные, ни на что не пригодные морализаторские речи.

– Господи, дети… Дети, пожалуйста… Дети, что вы творите?! Дети, это ведь возмутительно! Прекратите оба!

И вдруг гудки со щелчком обрываются, и всех нас оглушает вялое полуживое:

– Д-да?

[1] Ховайся (разговор.) – прячься.