Глава 10

— Мы с Тимофеем вместе уже четыре года.

От последнего застываю, как цемент на стройке нового корпуса нашего производственного здания. Сжимаю кожу руля и тру её ладонями. Раздаётся характерный скрип, он меня успокаивает. Не так я воспитан, чтобы ругаться матом при женщине, но сегодня вечером хочется делать это постоянно. Я последний раз морду бил в десятом классе, и то на соревнованиях по боксу. А ради Вороновой за несколько часов аж два раза. Деградация налицо.

Екатерина опускает голову, выдерживая театральную паузу. Любят женщины идиотов, их хлебом не корми, дай подобрать какого-то дегенерата. Ещё и имя у мужика совершенно кошачье. Помню в Рожках, где я частенько в детстве проводил лето, у нас кот был — Тимошка, рыжий и непослушный. Баба Нюра с ним тоже лет пять провела бок о бок, на одной печи и в постели. Он её царапал и кусал, кидался в темноте хаты, а она его любила.

Зачем я только позволил Вороновой рассказывать о её личном? Ведь я терпеть не могу сплетни и ток-шоу на Первом канале.

— Тимофей хороший человек, нравственный. Неплохо зарабатывает.

— Только тянет с браком и детьми, вынуждая вас совершать опрометчивые поступки, — встреваю с комментарием.

— Почему вы так думаете? — возмущается Катя.

Да что тут объяснять? И так всё очевидно.

— А как пацан, — имею в виду Никиту, — обеспечивает себя и девочку?

Снова мрачно смотрю на Воронову.

— Он курьер, грузчик и официант. Он старается. Он Есению очень-очень любит. Просто психика не выдерживает такого напряжения. Вы представьте: сначала папа, потом мама. И тут же на руки малышка. Он её не отдал в детдом. Он хороший.

— У вас все хорошие, Воронова. Как бы там ни было, ваш Никита пошёл на преступление.

— Ну хватит уже, Платон Андреевич, ну что вы заладили одно и то же? —Лицо такое жалостливое, как будто от чистого сердца. — Ну сколько можно?

— Действительно, — иронизирую.

А Катерина меня не слышит и снова за свое:

— Так вот, Тимофей — он капельдинер, понимаете? У таких людей всё многообразно и причудливо, они необычные и очень ранимые.

— Кто?! — Резко поворачиваюсь, удивившись и насупив брови.

Не знаю такого слова.

— Тимофей работает в нашем областном театре. Он занимается проверкой и приёмом билетов, опционально сопровождает гостей к месту, контролирует порядок и тишину, решает конфликтные ситуации, отвечает по репертуару, актёрскому составу и готовит программки. Естественно, он очень важен для каждого спектакля.

Нет, я этого просто не выдержу. Широко зевнув, громко вздыхаю и завожу двигатель.

— Платон Андреевич, чтобы занять эту должность, необходимо обладать хорошей, грамотной речью, любить театр. Это кажется, что легко, на самом деле…

— Отлично. Совет да любовь, Воронова, я поехал домой.

Сейчас я чётко понял, что в будущем даже для здоровья буду выбирать только чёрствых, толстокожих, чуждых сострадания женщин.

— Платон Андреевич, я же говорю, что Тимофей чувствительная и переменчивая натура, он воспринимает всё очень близко к сердцу. Он расстраивается. Знаете, когда уволили нашего заслуженного директора, он объявил голодовку.

Настраиваю приборы, проверяю ремень безопасности, выключаю свет в салоне. Домой, домой, домой… Позвонить ледяной Полине из администрации железнодорожного района, пригласить её на свидание и забыть всё это как страшный сон.

— Я только что осознал, Екатерина Геннадьевна: чтобы не расстраивать Тимофея и не обременять его подгузниками и какашками, вы, Воронова, решили родить ребёнка от другого? Это может травмировать его психику.

— Нет. Всё было иначе.

— Ясно. Мне «дико интересно», но я, пожалуй, поеду. Отойдите от машины, а то попадёте под колеса. Это может опечалить Тимошу. — Задумавшись, интересуюсь: — А он плачет над грустными фильмами?

Пренебрежительно смотрю на неё боковым зрением.

— Господин Островский! — Бьёт себя по бокам. — Тима приехал за мной после праздника, хотел забрать и подвезти домой, но потом увидел, что там Никита, и распереживался, да.

— И бросил вас обоих на улице? — Трогаюсь с места.

— Я же говорю — он тонкая натура. И психанул, что его племянник поступил так плохо. Он не мог этого выдержать и умчался. Ему нужно время, чтобы смириться.

— Я так понимаю, что при этом он увёз вашу верхнюю одежду? А зачем вы пальто в машине снимали?

Мы смотрим друг на друга, и моё воображение рисует крайне недвусмысленные картины. Пфу! Всё!

— Вы что такое подумали?! — переходит на дерзкий тон.

Идёт совсем близко к медленно двигающемуся автомобилю, боюсь её задавить, поэтому еле еду, как же это раздражает.

— Я же не вы… С двумя сразу.

Ещё попутно успевает меня обвинять в разврате.

— Платон Андреевич, я на нашей проходной испачкала мелом спину, и вот мне Тима об этом сообщил. Крутилась и никак не могла найти где. Он стал волноваться, что я его сиденье измажу.

— И заставил вас раздеться на холоде?

— Он просто…

— Дебил, — помогаю Вороновой.

— Платон Андреевич, вы его совсем не знаете. И он меня любит по-настоящему.

— Достаточно того, что знаю.

— После он предлагал мне сесть в машину! Он в сердцах кричал, что Никита сам должен отвечать за свои поступки. И если решил лезть через забор и вскрывать складской замок, то это его выбор. Но я не послушалась. Я тоже не права.

— Воронова! Я уже запутался, зачем конкретно вы мне всё это рассказываете.

— Просто поймите, Никите нельзя в тюрьму. У него Есения!

— Если я велю его отпустить, вы отлипните от моего окна?! Дадите проехать? И перестанете рассказывать все эти бредни?

Она быстро кивает.

Открываю дверь и, на ходу привстав, кричу:

— Иванченко, отпустите пацана и возвращайтесь на пост.

А потом обращаюсь к Никите, которого Воронова тянет извиняться:

— Ещё раз поймаю тебя, и всё. Ответишь по строгости. Понял?

Он, шмыгнув носом, кажется, ревёт. Она начинает его уговаривать, обнимать. Спрашивает, с кем сейчас Есения. А я уезжаю со стоянки, направляюсь домой, но даже не подозреваю, что это ещё не всё…