Глава 11

Открываю микроволновку, которая напоминает о себе соответствующим звякающим звуком, и, грохнув тарелку с послепраздничным ужином прямо возле дверцы, за стол не сажусь, никуда не ухожу. Стою возле электроприбора, режу мясо на куски. Нервничаю. Обычно я так поздно не ем. Но сейчас прям хочется.

— Если человек — дура, кто в этом виноват? Природа? Родители? Школа?

Набрав в грудь воздуха, режу мясо с особой жестокостью. Шкрябаю ножом по фарфору. Неприятный скрежет раздражает слух.

— Платон, с кем ты там разговариваешь?

Братец! Я и забыл о нём. Прошёл через гостиную и даже не заметил.

— Я не разговариваю. — Жую, не оборачиваясь.

Кажется, он зашёл на кухню. Звук его голоса стал ближе.

— Ну я же слышал.

— Тебе показалось, Бронислав, иди смотреть телевизор.

— Надоело. А ты что делаешь?

Закатываю глаза и, сжав нож сильнее, режу дальше.

— Я ем.

— А тебя разве не покормили на празднике? Обычно ты не страдаешь ночными поджорами.

Полумрак. Лампу я не включил. Кухню освещает лишь свет из проёма двери. Поворачиваюсь и смотрю на него совершенно убийственным взглядом. Он этого видеть не может, но, надеюсь, чувствует.

— Мой рассудительный и холодный как лёд брат ест в темноте и стоя? А до этого мыл раковину и умчался куда-то в ночи. Класс.

— А ты что, из службы федеральной безопасности? Как хочу, так и ем.

— Ездил куда?

Жую активнее. Ну вот что за допрос? Я и так почему-то на взводе. Психанув, бросаю вилку на стол.

— Склад пытались вскрыть, и я разбирался.

— Да ты что?! — Подходит ко мне. — А что менты говорят? Подозреваемые есть? Унесли что-то?

Снова беру вилку, накалываю кусок мяса.

— Не было ментов, — отвечаю с набитым ртом.

— Сами разобрались? Отлупили вора? Ого, — как ребёнок заходит с правого бока и заглядывает мне в рот, — вы прямо как в девяностые.

— Ага, утюг нагрели и, чтобы вору было не повадно…

— Блин, стрёмно такое делать. Заяву может накатать!

Опять швыряю вилку, она падает на тарелку с характерным звоном.

— Почему никто не понимает моих шуток?

— Может, дело в суровом лице, бро? Ты шутишь и при этом выглядишь будто мрачный, злобный медведь, — он начинает шататься из стороны в сторону и рычать.

Пихнув его, возвращаюсь к тарелке, режу мясо.

— Я ей сказал, что с двумя был, она сразу поверила.

Брат замолкает.

Вот блин. Зачем я это сказал? Сейчас не отвяжешься.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о! — начинает смеяться Бронислав.

— Что?

— О-о-о-о-о-о-о-о-о-о! — снова заглядывает мне в лицо, на этот раз заходит с другого бока, я поворачиваюсь к нему.

Разулыбавшись, родственник, не глядя, запрыгивает на мой кухонный стол.

— Бронислав, я тебя сейчас сковородкой французской огрею, слезь со стола. Тысячу раз просил забыть эту дурацкую привычку.

— Так чё там с вором-то?

Хитрый! Нарочно про женщину больше не спрашивает. А мне неймётся. Будто муравьи в штаны заползли. Лазают там, щекочут, а я их никак не могу найти и выкинуть. Поворачиваюсь к нему полностью и, опершись о столешницу возле микроволновки, срываю зубами с вилки очередной кусок мяса. Смотрю брату в глаза.

— Я отпустил преступника, потому что он оказался племянником мужчины моей приятельницы. Дай-ка мне хлеба, возле тебя лежит.

— Чё?! — вытягивает физиономию и приподнимает бровь в недоумении.

Получаю хлеб. Откусываю. Не могу смотреть на его продолговатую от удивления рожу. Иду к холодильнику, достаю газировку.

Вредно, зато остужает. Не знаю, что у меня за вечер откровенности, но я продолжаю:

— Она вначале хотела ребёнка. Потом перехотела, дальше попросила меня отпустить пацана.

Бронислав смотрит на меня, как Брюс Уиллис на пятый элемент в одноимённом фильме. То бишь с хорошим таким шоком и удивлением.

Бровь ото лба не отлипает, так и застыла в художественной галочке.

— Это когда это наш святой Платоша успел обзавестись такой бурной личной жизнью?

— Ничем я не обзавёлся. Так, стечение обстоятельств, череда корпоративов.

— Удивительно! — Рот у брата опять буквой «о».

Раздражает.

— Почему?

— Неужели случилось? Свершилось! Моего брата зацепила какая-то женщина.

Отпив немного газированной воды, с шумом проглатываю и с грохотом ставлю стакан на стол.

— Она меня не заинтересовала, она меня вывела из себя. Это несколько разные понятия. У неё есть мужчина, работающий этим, как его, копенгагеном.

— Кем?!

— Да не помню я. В наше время это называлось билетёром и там батрачили пенсионерки. В общем, всё это бред, чушь и фантасмагория.

— Я тебе так скажу: если нет детей и мужа официального, то путь свободен.

— Это тебе твоя Дуня всё так разложила?

— Это жизненный опыт, Платоша.

— Я не планирую с тобой секретничать, — поднимаю руки вверх.

— И тем не менее я твой самый близкий друг и уже знаю о какой-то загадочной тёлочке с билетёром.

Бросаю недоеденные хлеб и мясо в урну. Начинаю мыть тарелки. Обычно я пользуюсь посудомойкой, но сегодня особый день.

— Ерунда. Если человек выбирает себе в спутники жизни идиота, что же это значит, Бронислав?

— Что ему не повезло, и он ошибся. Вляпался! Не может расстаться, всё сложно. Дал слабину, запутался. Зависим от этого человека материально. Да мало ли что могло случиться?

— Нет, Броня, если человек выбирает себе в спутники жизни идиота, это значит, что он сам идиот.

— О-о-о! — кривляет меня брат, изображая петуха. — И тем не менее ты взбудоражен.

— Совершенно точно нет. — Пытаюсь оттереть с тарелки нарисованный цветок.

Броня внимательно на меня смотрит.

— Брат, остановись, это бабушкин фарфор.

— Точно. — Сую под воду, а Броня продолжает бросать на меня хитрые взгляды.

Тем временем на столе снова оживает мой рабочий телефон, тот самый, для экстренных случаев. Снова Иванченко.

— Островский слушает.

— Платон Андреевич.

Медленно закрываю глаза. На том конце совсем не охранник. Но, как бы там ни было, сердце само по себе бьётся быстрее.

— Екатерина Геннадьевна, вы как бубонная чума, от вас ни спрятаться, ни скрыться.

Брат начинает то и дело появляться перед моим лицом и совать мне в физиономию большой палец. Я пытаюсь отвернуться, но он лезет и лезет.

— Извините, пожалуйста, что беспокою. Мы всё ещё возле склада. У меня, кроме вашей куртки, ничего нет. Никита тоже без денег. У Иванченко лишь карта, нет наличных. А как она нам поможет, если остались только редкие маршрутки? Там ею не расплатиться, сами понимаете. Да и не доверяет Иванченко нам, после того как Никита на склад полез.

— А вы Никиту к банкомату подведите, и он добудет вам денег на проезд.

— Платон Андреевич, что вы такое говорите? Никита завязал с воровством. А у меня и телефон, и сумка остались в машине. У Иванченко только ваш номер из моих знакомых.

— Позвоните Тимоше, он чувствительный, добрый наш Копенгаген, он вам поможет.

— Во-первых, я, конечно, может быть, и отходчивая, и прощаю людей довольно быстро, но, сами понимаете, простить то, что он бросил меня на улице без одежды, не смогу. И потом, когда вы уехали, он вернулся. Увидел меня в вашей куртке, стал снова орать: "Раздевайся!" Мол, что за куртка на тебе? Что за мужик тебе её дал? Честно говоря, мы и до этого не то чтобы полностью помирились. Причина того, что я его бросила, собственно, и привела меня к вам... — Дальше идет тяжёлый вздох, пауза, и она зовет меня: — Платон Андреевич!

— Да, Воронова? — Подхожу к холодильнику и медленно ударяюсь о него головой.

— Я думала связь прервалась, и вы меня больше не слушаете.

— Да нет, Екатерина, мне, безусловно, больше нечем заняться, поэтому я слушаю вас.

Мы оба замолкаем. Мне становится стыдно. Ну что я в самом деле?! То хотел ей заделать по пятое число, то, стоило ей попасть в трудную ситуацию, веду себя ничем не лучше её бывшего. Или теперешнего? Не поймёшь. Молчит. Расстроилась. Ревную я, что ли, что она несвободной оказалась? Колкости эти. Раньше разговаривал как робот, а теперь прям артист эстрады.

— Катерина?

— Да, — нежным, женственным голосом, который, кстати, несмотря ни на что, мне очень-очень нравится, он ласкает слух. — Скажите честно, вы не сами вызвались выступать на концерте? Просто никто не захотел, а Шмелёва схватилась за сердце и сказала, что умрёт, если от планового отдела никто не выступит на празднике? Вы её пожалели и пошли играть. Так было?

Она снова вздыхает.

— Не совсем так. Шмелёва схватилась за голову, я повела её в медпункт и, пока ей мерили давление, согласилась выступить. Потому что она грозилась умереть от гипертонического криза.

— Так я и думал. Опять пожалели.