Глава 12

На улице похолодало ещё сильнее. Пришлось надеть старую куртку. Новая-то у Вороновой, а эта слегка помята и на кармане есть пятно. Последнее меня нервирует. Однако ещё больше напрягает собственный братец. У нас с ним есть ещё старшая сестра, она очень любит детей, на мой взгляд даже чересчур. Их у неё уже пятеро, и боюсь, на этом они с мужем вряд ли остановятся.

— Можно узнать, по какой причине ты, Броня, лезешь в мою машину, да ещё и в тапочках?

— Это не тапочки, мой невежественный и не слишком современный брат, это мужские угги из овечьей шкуры.

Бронислав открывает мою машину и карабкается на заднее сиденье, на нем тёплый спортивный костюм с начёсом и серый кардиган с поясом.

— И всё же зачем ты лезешь в мой автомобиль?

— Я должен её увидеть. Ту женщину, что превратила мой холодный компресс в вулкан страстей.

— Ничего не понял. — Пытаясь усесться за руль и слыша искрометные сравнения родственника, я в недоумении застреваю на подножке в открытой двери. — Что за компресс?

— Ну это когда берут кусок ткани, сложенный в несколько слоёв, смачивают в холодной воде…

— Я понимаю, — рыча, перебиваю, с ним не хватает никакого терпения. — К чему ты это всё сказал?

— Ну не хочешь быть компрессом, брат, будешь ледяной мраморной глыбой.

— Это у вас, у блогеров, такая мода? — я постоянно его поддеваю, потому что хочу, чтобы мой брат нашёл себе нормальную, серьёзную работу, он ведь умный и развитой. — Повальное увлечение говорить дурными загадками? Так вы кажетесь умнее и заработаете больше лайков? Хоть бы переобулся, Броня — звезда ютьюба.

Усевшись за руль, вижу, как брат достаёт подушку для сна в машине и приспосабливает себе под шею. В пятый раз закатываю глаза. Пижон.

— Дорогой мой, Платоша, я мог бы успеть надеть свои кеды с кусочками меха, пёстрой кожи, объёмными шнурками и контрастной строчкой, но ты так быстро побежал спасать эту мистическую даму, что любопытство взяло вверх. Уверен, если бы я стал переодеваться, ты бы меня с собой не взял.

— Я и так тебя с собой не возьму. — Закрываю дверцу повторно, никак не могу захлопнуть как следует, сигнал срабатывает.

— Ты не посмеешь выкинуть родного брата на улицу. К тому же мне нужно лично взглянуть в глаза той несчастной, к которой ты прикипел. Вдруг она аферистка? Кто она? Печёт тортики? Делает, как его, крем?

Броня машет пальцем, имитируя движения венчиком.

Угрюмо наблюдаю за ним в зеркало заднего вида.

— Моя работница, Бронислав, нуждается в деньгах. Я просто помогу ей. — Одну руку кладу на руль, другую — на соседнее сиденье, оборачиваюсь к брату.

— Что же ты не сказал нечто похожее в микрофон во время митинга рабочих, где на повестке дня была заработная плата на фабрике?

Угрожающе вздыхаю.

— Ой, как смешно, Броня, просто описаться можно.

А брат и вправду смеётся.

— О да, меня за это Дуня и полюбила, за моё великолепное чувство юмора и умение вставить остроту в нужном месте. — Поправляет пояс на своём кардигане. — Ну или просто за умение вставить.

— Помнится, на той неделе тебя любила Наташа, а до этого Таня.

— Я в поиске, брат. Ты вот кусок мяса по часу в магазине выбираешь, а я, значит, женщину мечты должен хватать из толпы первую попавшуюся, что ли? Нет, мне нужно присмотреться…

— Притереться, — ухмыляюсь, качнув головой.

— Не завидуй, мой братец-евнух. Я не как ты, я не могу быть одиноким и шикарным при этом, у меня от одиночества кожа рук шелушится.

— Меньше надо есть всякое «г». Мы есть то, что мы едим.

— Вот это очень правильно, — поднимает палец и указывает им на потолок. — Это точно, в еде ты спец, ты любишь правильное питание, всякие овощи и траву. Ты у нас настоящий огурец, правда, капельку подвявший из-за отсутствия женского внимания.

Смотрю на него из-под насупленных, нахмуренных бровей. — Знаешь, о чём я жалею, Бронислав?

Произнеся это, хриплю как колонки от усилителя.

— Нет, братец, понятия не имею, о чём ты там жалеешь, — кряхтит Броня, пристёгиваясь.

— Я жалею, что у меня в машине нет кузова, как у КамАЗа, и я не могу его поднять и скинуть тебя прямо на асфальт.

Завожу двигатель.

— О-хо-хо, какое остроумие, Платон Андреевич! — Поправляет свою подушку, явно собираясь вздремнуть по дороге. — А наша мама говорит, что ты добрый, Платон. Выходит, заблуждается на твой счёт старушка, а?