Глава 13

— Приехали! — Нарочно внезапно давлю на гудок, с удовольствием наблюдая за тем, как, резко очухавшись, брат подпрыгивает на заднем сиденье.

И хотя вид у меня по-прежнему суровый, я доволен своей выходкой.

— Что? Где? Когда? — словно щенок попавший под дождь, трясёт головой Бронислав.

— Всемирный Апокалипсис, брат. Ты всё проспал!

Уже вижу её. Прыгает с ноги на ногу. Замёрзла.

— Кстати, почему ты сел на заднее сиденье?

Брат, потянувшись, отстёгивает ремень безопасности.

— Итак, где она? — смотрит брат, прищурившись, изучая через окно окрестности.

Молча поворачиваю голову влево, ненароком снова цепляя тонкую фигурку. Вездесущий, как запах жареного лука, брат тут же ловит мой взгляд. Пялится на Воронову как удав на кролика.

— Вот и она! Девушка в твоей куртке! — с восторгом объявляет он.

А у меня немного сильнее, чем нужно, бьётся сердце. Опять этот симптом. Надо бы сделать ЭКГ.

— Ого, Бронислав, да у тебя третий глаз. Стоит развивать такие сильные экстрасенсорные способности. Особенно учитывая тот факт, что перед фабрикой стоят только два человека. Девушка и парень.

— Ну кто вас, генеральных директоров, знает?

— Опять смешно.

— Стараюсь учиться у старшего брата, только я милый, а ты злой. — Вытянув ноги, толкает ими дверь.

— Во-первых, прекрати портить машину, а во-вторых, куда ты собрался? Зачем тебе выходить?

— Если я не пойду вместе с тобой, то ты, как джентельмен сотого левела, дашь ей деньги и отправишь на такси.

— Вот какого ты обо мне мнения?

— А насчёт того мужика, брат, ты даже не беспокойся. Всё это мелочи, — щурится, пытаясь рассмотреть детали. — Слушай, а она хорошенькая, правда, синяя. И знаешь, что я тебе скажу: ты для неё старый и суровый. А я бы мог за ней приударить.

Ничего не отвечаю. Выхожу из «хаммера» и закрываю двери, заблокировав любимого брата внутри. Он тарабанит в стекло, а я, ухмыльнувшись, иду к Вороновой.

Без остановки смотрю на неё.

— Кто это у вас там, Платон Андреевич? — тянет шею, заглядывая за мою спину.

— Таракана поймал, — отвечаю в присущей мне мрачной манере. — Хотите пожалеть, Екатерина Геннадьевна?

Она красивая, несмотря ни на что. И это мешает мне думать. Воронова обижается.

— Одолжите нам, пожалуйста, денег, Платон Андреевич, — тянет закоченевшую красную ладошку, — я вам завтра верну.

— Пойдёмте. — Разворачиваюсь и иду обратно к машине.

— Платон Андреевич, как-то неудобно нам, простым смертным, ехать в машине генерального.

Я останавливаюсь. Она по привычке влетает мне в спину.

— Воронова?! Напомнить, что вам было удобно меньше недели назад?

— Опять вы про ребёнка?

Наклоняюсь к ней, нос к носу. Он у неё синий. Просыпается странное желание прижать её к себе и растереть спину и плечи, передав тепло своего тела. Но не могу. Не такие у нас отношения.

— Просто садитесь в машину.

Послушно кивнув, не спорит. Только зовёт пацана.

— Никита, пошли скоренько.

Разворачиваюсь и иду быстрым шагом, она за мной. Несколько раз чихает. Простыла. Надо было ехать за ней сразу, а не пререкаться с братом.

— Мне куда лучше сесть?

Не прекращая сканировать её взглядом, молча открываю переднюю дверцу. Куда сядет Никита, меня волнует слабо. А вот Воронова должна ехать со мной.

Броня смотрит на нас из окна, как на явление Христа народу. Рот широко открыт, глаза пучит от удивления. Прижался двумя ладонями к стеклу и провожает взглядом, хватая каждое наше с Екатериной Геннадьевной движение.

Я жду, пока она сядет и пристегнётся, затем закрываю за ней дверь. А то опять сделает что-нибудь не так и вывалится по дороге наружу.

— Здравствуйте, — слегка смутившись и глядя почему-то на меня, а не оборачиваясь на моего брата, здоровается с ним Катя.

Как будто, если она с ним сейчас поговорит, я опять выставлю их обоих на улицу. Боится она меня, что ли? Не пойму.

— Доброй ночи, меня зовут Бронислав, я младший брат этого сурового гражданина.

— Ой, — мило улыбается Катя и всё-таки поворачивается. — Вы брат Платона Андреевича?

Обычно меня раздражают такие женщины. Нерешительные, милые, всех подряд жалеющие, словно не приспособленые к жизни, изнеженные, ранимые фиалки. Но от Вороновой я почему-то не могу отвести глаз. И, пока она знакомится с моим родственником, продолжаю её рассматривать.

Она будит во мне все мужские инстинкты сразу: защитить, захватить в плен, затащить в берлогу, ну и дальше по списку. Злит своим мужчиной- недоразумением. Но чем дольше смотрю на неё, такую замерзшую нуждающуюся в моей помощи, тем основательнее всё внутри переворачивается.

Катя отводит глаза первой и садится ровно, оттянув и поправив ремень. Очевидно, я ей не нравлюсь. Тогда зачем просить у меня ребёнка? Отчего ребёнок нужен был именно к новому году? Все это напрягает, как бельмо на глазу.

— Куда Никиту везти? — спрашиваю и завожу двигатель.

Голос делаю строгим и беспощадным. Теперь мне, как какому-то малолетнему тупому пацану, важно, чтобы Воронова вдруг не решила, будто интересна мне. По мне плачет психиатрическая больница. Господи, как же хорошо и счастливо я жил до последнего корпоратива.

— Меня Катя зовут, — не отвечает мне по поводу Никиты, зато оборачивается к брату, — а это Никита. Нам очень неудобно, что пришлось вас побеспокоить в столь поздний час.

— Любишь сладкое, Никитос? — Толкает локтем парня Бронислав.

Прикалывается. А тот сидит как тисками зажатый.

Катя называет улицу. Потом говорит, что ей там недалеко и она дойдёт пешком.

— Я у вас куртку заберу. Пойдёте без неё, согласны? — сиплю ледяным голосом.

Она пугается. Я как медведь в посудной лавке в этих отношениях. Всего лишь пытался ей обьяснить, что нечего одной женщине ходить ночью по улицам.

— Платон Андреевич, я всё понимаю, я вас уже порядком достала со своими проблемами.

— Просто хочу доставить вас к подъезду вашего дома, а вы опять придумываете ерунду, Воронова.

Случайно взглянув в зеркало заднего вида, вижу хитрую физиономию брата. Сейчас начнётся.

— Катенька, а вы давно у Платона Андреевича работаете?

— Да, сразу после института пришла.

— И как это он вас раньше не замечал? Вы так прекрасны.

— Броня, — сурово останавливаю, глядя всё в то же зеркало над панелью, — дать тебе жвачку?

— Не надо, она вредна для желудка, зачем мне просто так выделять желудочный сок, правда, Катюша?

— Лучше выделяй сок, чем слова, — произношу мрачно.

Она оборачивается и улыбается брату, как бы поддерживая. Ну отлично! Он всем нравится. Он у нас весёлый, смешной, а я умею только рычать. Правильно, осталось только комплексами обрасти из-за Бронислава и его новой подружки. Пусть ребёнка ей сделает к новому году. Хотя ей вроде уже и не надо.

Ненавижу, когда люди дают задний ход. Вот взять Воронову: была решительной и смелой, чёрт знает, что предложила, разбередила душу и все соответствующие органы, а теперь ведёт себя так, будто я ей практически неприятен. Эй! Алё, гараж, я мог всех засадить в тюрьму, а я добрый и везу всех домой. Но улыбаются не мне, а брату.

— Знаете, Катюша, ваше лицо напоминает мне одну старинную картину. С вас надо писать. У меня есть несколько контактов современных художников, — поёт Броня.

— Это мило, но я о таком даже не думала.

Закатываю глаза и поворачиваю вправо чуть резче, чем следует. Сегодня я сам себя удивляю.

— Катя хочет в декрет, — зачем-то выдаю её с головой. — Ей не нужны твои художники.

— Вы хотите в декрет? — загораются глаза моего брата, и я почти проезжаю на красный свет. — Я могу помочь, — продолжает плести сети. — У меня хорошие гены, я здоров. Рост приличный, генетических отклонений нет, резус-фактор и группа крови просто конфетка, а ещё …

— А ещё он в тапках, Катя, — перебиваю этого стихоплёта.

— Зато у меня есть чувство юмора и много свободного времени.

Девушка смеётся. Если от Копенгагена она уйдет к моему брату, я сожгу собственную фабрику. Это уже просто дело чести, кто в итоге сделает ребёнка Екатерине Вороновой.

— Ну ещё бы.

— Вот здесь я живу, — встревает Никита.

Я и забыл, что он тоже в машине. Подвёз вора, пытавшегося вскрыть мой склад, прямо до дома. Шикарно. Чё? Да меня в журнале «Ералаш» надо показывать. Весёлые истории экран покажет наш, весёлые истории в журнале… Пара-пара-пам-пам!

— Надеюсь, Есения спит, — тихонько комментирует Катя.

— Он что, двухлетнего ребёнка одного в доме оставил? — вскипаю по совокупности факторов. Говорю ему зло и сухо: — Дуй бегом домой!

— Она в кроватке. Не вылезет, даже если проснётся.

— Быстро иди, пока я не передумал!

Никита, согнувшись в три погибели, выскальзывает из машины и, не до конца закрыв дверь, спешит к подъезду. Приходится просить брата захлопнуть её.

Броня с интересом наблюдает. А Воронова притихла. Что опять не так? Я же говорю правильные вещи. Нельзя оставлять ребёнка в доме одного.

— Платон Андреевич, скажите пожалуйста, зачем вы так резко? Он же извинился. Он же сказал, что не будет. Ему сейчас тяжело. У него сестра, а ему всего восемнадцать.

— Мне в своё время было тоже очень тяжело, но я на чужой склад никогда не лез. Я работал днём в офисе, а ночью таксовал. Но никогда мне даже в голову не приходило стать вором! Его надо наказать! Он должен ответить, а вы, Екатерина Геннадьевна, подобным своим жалостливым сопливым поведением его только поощряете. Он не ребёнок, ему уже восемнадцать.

В машине становится тихо. Кажется, даже никто не дышит. Пять секунд, десять…

— Я, пожалуй, всё же выйду вместе с Никитой. Спасибо.

Обиделась. Хлопнув дверью, Воронова уходит. Этот неприятный звук даёт по ушам. Останавливать я её не стану. Никогда ни за кем не бегал и тут не собираюсь. С чего вдруг?

— Екатерина…

Пытаюсь позвать, но сам себя останавливаю. Чужие психи мне не нужны. Сжав зубы, жёстко тру колесо руля.

Оборачиваюсь на Броню, тот, осудив, качает головой.

— Вот объясни мне, братец, с какой целью ты взялся воспитывать этого парня? Тем более, я так понимаю, если бы на твой склад пытался залезть кто-то другой, ты бы уже вообще забыл. Расстроил девушку.

— У меня такой характер! Я за правду. Если ей не нравится, то…

— Сбежала она от твоей правды, а жаль.

— Скатертью дорога.

Психую. Завожу двигатель. Ну и чёрт с ней.

— Вот вроде милая, тихая девушка, а брата моего за фаберже хорошо взяла, аж пар из ушей валит.

— Бронислав, ещё одно слово, и ты домой на перекладных поедешь, вместе со своим кардиганом и тапочками.

— Мне завтра, — смотрю на часы, — вернее уже сегодня, рано вставать. А я занимаюсь ерундой.

Злюсь, а сам потихоньку еду, провожаю. Потому что, если её прибьют, я не хочу за это отвечать.

Броня за всем этим наблюдает и посмеивается.

— Время позднее, поэтому мы посмотрим, как она доберётся до подъезда.

— Конечно-конечно.

— Я отвечаю за своих работников.

— Да я ж ничего не говорю. — А сам кулак ко рту прижал и ржёт, гаденыш.

И пока мы с ним переглядываемся, обмениваясь колкостями, Катя доходит до дома…

Возле которого её ждёт французская развалюха.

— Я так понимаю, это наш прямой конкурент?

Тихо вздыхаю. Копенгаген. Собственной персоной.