Глава 14

— Едем домой, не наше дело. — Пытаюсь не обращать внимания на выползшее из французкой машины млекопитающее.

Оставил её одну в идиотской ситуации, увёз сумку и ещё смеет ждать у подъезда. Идиот.

— Фи-и-и, — поджимает Броня губы, — я думал, ты крутой и будешь бороться, а ты сдаёшься без боя. Сейчас она ему достанется, и всё. А мне Катюша понравилась. Очень милая.

— Что значит бороться? Она же не кубок по бадминтону. Мы домой поедем. Они периодически ссорятся и мирятся. Любит она его.

— А что за тема с декретом и ребёнком?

Уже не слышу, что он говорит, и отвечать не собираюсь, потому что Катя, пытаясь пройти мимо Копенгагена, попадает в его грязные ручонки. Он совершенно по-хамски хватает девушку за разные места. И пусть он с ней давно, а я вообще никогда не был. Что это такое вообще? Куда смотрит режиссёр театра?

— Ладно, пойдём бороться. Помнишь, когда ты ещё в школе учился, а я в универе, ты меня, Броня, подбил участвовать в соревнованиях по удержанию хомяка в штанах на время.

— Ой, ну ладно, Платон Андреевич, ты мне это ещё двадцать лет вспоминать будешь?

— Ты, Броня, думал, — выхожу из машины, хлопаю дверью, поправляю ремень, перехожу на жёсткий хрип, — что хомячки такие муси-пуси, но оказалось, лишь до того момента, пока не окажутся внутри штанов.

— Но ты молодец, брат, я тобой прям горжусь, целых пять минут продержался.

— Твоё счастье, что на мне было нижнее белье.

— Только без рук, — предостерегает от драки с Тимошей и выползает вслед за мной в своих тапочках на босу ногу. — Морально будем давить. Укажем Кате на недостатки. У тебя сплошные плюсы.

Когда мы подходим ближе, я слышу следующее:

— Котёнок, я готов подумать насчет ребёнка, правда. Только сними эту зловонно пахнущую другим кобелём куртку, и пойдем поговорим.

Бесит. Всё стало на свои места. Выходит, Екатерина Геннадьевна Воронова хотела семью и ребёнка, а ходячий театр не пожелал бросать «карьеру». Или терять свободу. Или утончённой натуре крики детей могут испортить ауру. В общем, он эту тему зарубил на корню. И несчастная женщина вынуждена была пойти к совершенно незнакомому человеку с деньгами. Ну потому что мужчины её разочаровали. И лучше родить ребёнка для себя от подходящего, на её взгляд, кандидата, чем страдать в одиночестве.

Всё понятно.

— Нам поговорить надо, — бубнит конкурент. — Это наше личное. Мы решим, может, на пару лет отложим.

— Добрый вечер, — прерываю его жалкое лопотание. — Возвращайтесь в машину. А Екатерина пойдёт домой.

Беспощадно скриплю зубами. О, ранимый, кажись, обиделся. Смотрит пренебрежительно.

— Приятно видеть вас, господин Островский. Вас по телевизору часто показывают, вы генеральный директор предприятия, на котором моя Катюша работает.

Зло улыбается.

В ответ смотрю всё так же жёстко.

— Дайте девушке вернуться домой.

— Отрадно наблюдать, что руководство заботится о своих работниках, но мы с Катюшей вместе. Поэтому вы можете ехать.

— Сам решу, когда мне ехать.

— Я домой. — Отворачивается Катя и идёт к подъезду, прикладывает чип.

Вот это правильно, нечего ей в мужских разборках участвовать.

— Не грубите, пожалуйста, — всё никак не уймется театр, — вы меня едва знаете, и это даже просто некрасиво. Оскорбляет чужие чувства.

Как же он меня бесит. Аж до коликов в животе.

— Катерина Геннадьевна хочет от меня ребёнка, а у вас, Тимошка, — нарочно пренебрежительно, — какие преимущества?

У любовника моей подчинённой аж глаза местами меняются. Да-да, Копенгаген, ты отказался, и мне предложили. Мы чуть-чуть разберёмся и приступим к производству. Уже понятно, что мы к друг другу испытываем неприязнь, поэтому между нами втискивается Броня, который, кстати, сам меня сюда и вытолкал.

— Привет всем, а вот и я, весёлый младший брат, котрый не даст случиться кровопролитию! — Повисает на моем локте. — Я же говорил морально давить, а не точить кулаки. Хватит мысленно рукава закатывать.

— Куртка твоя на ней? — меняется в лице Тимоха.

О! Мы уже на ты.

Всё ясно, все эти годы Катя Воронова дула «театру» в пятую точку. Понятное дело: не пьёт, не курит, по бабам, скорей всего, не бегает, вроде бы ничего. И она, в свою очередь, повода для ревности не давала, жалела бросить, но желание иметь детей победило. Это хорошо, что она стала на путь истинный. Меня жутко раздражает этот мужик.

Будь у меня такая красивая, интересная, талантливая во всех смыслах Воронова, я б ей столько детей понаделал, что в детскую комнату не вместились бы. Куда этот петух себя бережет?

Дёргаю рукой, но повисший на ней братюня не даёт в третий раз за сегодняшний вечер совершенно случайно свершиться справедливости.

— Платоша, а давай мы вернемся домой и хвороста пожарим, как в детстве, помнишь? Вот дурак я, зачем тебя из машины выпер? Катя ушла. Всё хорошо. — Пытается тянуть в сторону. — Помнишь, когда тесто постоит, его можно раскатывать и резать на полоски. В каждой сделать надрез в середине и вывернуть один раз. Погнали в наш хаус, а?

— Дай мне навести порядок в этом царстве несправедливости.

А Катя молодец, что ушла. Если бы она сейчас за театр заступаться стала, я бы в ней разочаровался, а так всё-таки сегодняшнее поведение Копенгагена её совсем достало.

— Ты что это, мужик, на свою подчинённую глаз положил? — закипает Копенгаген.

— Платоша! — Упирается мне в грудь двумя руками брат, а мы с театром как два быка на корриде. — Платош, пока не поздно, будем жарить хворост в разогретом растительном масле и выложим на блюдо, накрытое салфеткой для удаления лишнего масла. Ну давай, а?

— Ты какого фига женщину без верхней одежды на холод вытолкал? А за пацаном, родственником своим, чё не следишь? Фрукт ранимый!

— Плато-о-оша, присыпать бы горячий хворост сахарной пудрой и можно ставить чайник.

Отпихиваю родственника в сторону, и мы с Катиным возлюбленным одновременно делаем шаг к друг другу. Он психованный ранимый идиот с замашками Отелло, а я борец за справедливость, торгующий конфетами.