Глава 9

Смотрю ей в глаза и обалдеваю. Как я мог заинтересоваться подобной потаскухой? У неё есть мужчина, и она просит от меня ребёнка? Обычно всё наоборот: обеспеченному человеку подсовывают чужой приплод и требуют деньги, предъявляя малыша как снег на голову. А эта зачем-то решила мою плоть и кровь всучить петуху с хризантемами. Впрочем, не моё дело.

Ничего не отвечаю на поступившую только что информацию. Не считаю нужным. Помню, когда с министром за руку здоровался и он перепутал мою фамилию, тогда было неприятно, но не так убого, как сейчас слышать это её «мой мужчина». Ну так и сидела бы со своим мужчиной, зачем деньги копила и по юристам бегала? Как она ещё успевает при этом быть ценным работником, играть на фортепиано и защищать преступников? Но разговаривать я об этом не стану. Характер не тот.

— Иванченко, делайте своё дело. А если дама будет и дальше кочевряжиться и настаивать на невиновности пацана, привлеките и её, как соучастницу.

Начальственно и очень-очень строго смотрю на неё исподлобья. Она бледнеет. Пугается. И без того большие глаза становятся ещё круглее. Развернувшись, иду обратно к своему транспорту.

— Куртку оставьте на вахте, — через плечо, — завтра её заберет мой секретарь. Доброго вечера.

Подхожу к машине, открываю дверь, сажусь внутрь, завожу мотор, пристёгиваюсь. А потом слышу стук в окно. Скривившись и нервно изучив языком нижнюю челюсть, опускаю окно. В салон врывается холодный ветер.

Ну какая же она навязчивая. Ну что опять? На неё не смотрю. Надоело.

— Понимаю, как это выглядит со стороны. Но всё не так, как вы думаете. Простите меня, пожалуйста, Платон Андреевич. — разговаривает мило, испуганно, как будто даже искренне, чуточку заикается от волнения.

Надо бы закрыть окно и поехать домой. Но это её умение вовремя выпятить нежную девичью натуру и встревожить внутри совершенно несвойственную мне чувствительность берёт меня, как бы выразился мой брат, за фаберже. Поворачиваюсь и опасно смотрю на неё, жёстко и холодно, как будто планирую задавить в руке как муху:

— Я никак не думаю, мне нужно домой. У меня был неплохой вечер в отличной компании, пока не появились вы со своим вором-рецидивистом.

Воронова пугается. И мечется глазами по салону, как будто ищет, за что бы зацепиться взглядом.

— Вы были с женщиной?

— С двумя.

— Не знала, что вы такой, — хмурится.

Неужели непонятно, что я шучу? Хотя с моим лицом скорее подписывать указ о смертной казни, чем пересмешничать. Но Воронова всё воспринимает буквально.

Интересно, мы так и будем разговаривать через окно? Пусть. Приглашать чужих женщин в свой автомобиль я больше не планирую. Остановка в тридцати метрах, автобусы ходят до полуночи, моя куртка ей по колено, летальный исход от переохлаждения не грозит.

— Вы не знали, что я такой? Ну да, вы думали, я идеальный. Вы мне говорили. Езжайте с Никитой в КПЗ. И возьмите салфетки, — роюсь в бардачке, — у вас лёд течёт.

— Между прочим, зябко в руках держать, — бурчит как маленькая, — аж руки обжигает холодом.

Вздыхаю.

— Сосуды в подкожной клетчатке, Воронова, тонкие и легко повреждаются при ушибе. Синяк будет постепенно изменять оттенок, цвести и исчезнет самостоятельно через неделю. Но, если действовать оперативно, можно избавиться от травмы за три дня. Приложите дома сырой картофель или кашицу из петрушки.

— Какой вы заботливый, — смотрит криво, разбираясь со льдом и салфеткой. — Не думала, что вы при этом такой... С двумя женщинами, надо же.

— Вы всунулись в окно машины генерального директора предприятия, в котором работаете, чтобы обсуждать его женщин? Моё сострадание не резиновое, Воронова.

Она меня как будто не слышит. Камикадзе из планового отдела.

— Значит, жениться мы не хотим, живём в своё удовольствие, а по две женщины за вечер — это пожалуйста. Понимаю, с вашими деньжищами и положением можно любой разврат себе позволить.

— Воронова, давайте ближе к делу.

Смотрю на охранников, которые мнутся с этим пацаном у машины и не знают, что делать. Вот удивительное дело, я же велел всех в тюрьму посадить, а они почему-то Воронову ждут.

— Он совсем один.

— Кто? Ваш мужчина?

Воронова хмурится, сводит брови на переносице, заглядывает мне в глаза, пытаясь в них что-то прочесть, а я понимаю, как серьёзно облажался. Меня должен волновать парень, забравшийся на склад, а я спросил про кента со снопом сухостоя.

— Я понимаю, вы испытываете разочарование. Неудобно получилось: вначале моё предложение, потом всё поменялось.

Отворачиваюсь от неё, впериваюсь взглядом в лобовое, тру нос, пытаясь удержаться от бранных слов. Может, просто тронуться с места, и всё?

— Я испытываю желание пойти спать и как можно скорее.

— Вы пригласили меня на танец в коридоре.

— Воронова, у вас удивительно плохо развит инстинкт самосохранения. Я вас мог уволить уже десять раз к ряду.

— Вы не такой. Я же вижу.

— Точно. Я гораздо хуже. Так кто у нас один? — Откинувшись на сиденье, скрещиваю руки на груди, ожидая занавеса цирка шапито.

— Никита. Их мама умерла. Он растит сестру. Поймите, когда вам восемнадцать и вам достаётся двухлетний ребёнок, вы не знаете, что с ним делать. Опеку оформили на него, и он запаниковал.

Ничего не понимаю. Задумчиво свожу брови на переносице.

— А папа где?

— А папа тоже умер, только раньше.

— Прям черный мор какой-то.

— Проклятье.

Воронова держит одной рукой лёд, другой держится за стекло моего авто и топчется с ноги на ногу. Едва сдерживаюсь, чтобы не сделать ей замечание насчёт пятен на окне.

— И поэтому нужно срочно лезть на чужой склад? В два года рано есть шоколадные конфеты. Посоветуйте ему молочную кухню. Творог, все дела.

— Вам это действительно кажется забавным?

— Воронова, я хочу домой. Меня ждут.

Она отворачивается и печально смотрит вдаль.

— Ага, я помню. Две ваши женщины.

Ну вот что мне с ней делать?

— Допустим, мамы и папы у Никиты нет. А что насчёт этого, вашего? — говорю с таким презрением, будто залез языком в фекалии.

Она же сама сказала, что Никита племянник. Значит, этот фуфел его родственник. И он же должен был за ней приехать после праздника. Пусть бы и наставил Никиту на путь истинный. Почему Воронова здесь одна и мёрзнет?

— Тут-то и загвоздка, — грустно вздыхает Катя и печально смотрит на меня одним своим здоровым, но очень красивым глазом.

— Рассказывайте, Екатерина Геннадьевна, — вздыхаю и слушаю, но, честно сказать, без особого энтузиазма.