Глава 16

Номер неизвестный. А должен быть Иванченко — начальник службы охраны.

Сколько можно-то? Уже спать охота, а я опять отвечаю на входящий вызов. Какой-то совершенно сумасшедший день, который никак не закончится. Если кто-то снова лезет ко мне на склад, я в этот раз его не то что посажу в тюрьму — я его просто расстреляю.

— Платон Андреевич? Я ваш номер запомнила, у вас простой, все цифры повторяются.

Услышав голос Вороновой, я даже делаю что-то не то в плане вождения. Броню, отрывшего в одном из карманов органайзера на спинке заднего сиденья бутылку воды, кидает по салону. Кто пьёт воду, если замерз? Только мой недалекий братец. Я понимаю, если бы хоть термос нашёл с чаем. А он — воду.

Броня сквернословит, мочит обивку, снова ругается, за что получает свирепый взгляд в зеркало заднего вида.

А Воронова сладко дышит в трубку. Мне нравится её голос, он приятно теребит загривок зверя внутри меня. Но в то же время мой воображаемый хищник уже устал от всего этого.

— Екатерина Геннадьевна?

У Брони физиономия вытягивается. А я слышу в трубке следующее:

— Платон Андреевич, я очень сильно извиняюсь, я понимаю, что у нас с вами довольно необычно всё складывается. Много нюансов, но…

— Да ну нет, что вы, Екатерина Геннадьевна. Я ещё неделю назад не помнил, как вас звать, а в последнее время только вами и занимаюсь. Дерусь ради вас чаще, чем зубы чищу. Конфликтую с совестью, с подчинёнными, с разными людьми необычных профессий, теряю драгоценные часы сна. Нарушаю инструкции. Вы должны это ценить.

Она резко замолкает.

— Извините, зря я позвонила.

Дальше идут гудки. Отбрасываю телефон на соседнее сиденье, вцепившись в баранку автомобиля. Просто веду машину.

— Что у неё случилось?

— Не знаю я. Я устал. Мне надоело. Она какая-то странная. То ребёнка просит, то в позу становится. Всё. Мне это не нужно. Я хочу просто руководить фабрикой и жарить мясо. Всё равно лучше моей Жени женщин не существует.

Броня громко вздыхает. Кашляет, сморкается, зевает. В общем, делает всё, чтобы я его прибил. Ладно. Я был резок.

— Платоша, не начинай ты со своей Женей, ты знаешь, как я это не люблю.

Отодвигается от мокрого пятна.

— Что она хотела?

— Не знаю, она повесила трубку.

— Ну ещё бы. Ты наговорил ей столько гадостей.

Хмуро смотрю на него через зеркало. В десятый раз подряд. Почему нагрубил? Обычные человеческие отношения. Людям свойственно их постоянно выяснять. Не хочу я через всё это проходить. Мне никто не нужен. Просто делать детей с красивой Вороновой — это одно, а копаться в чужой душе — увольте.

— Ну а что мне ей, Бронислав, спасибо сказать за то, что вместо здорового восьмичасового сна, я катаюсь по городу вместе с мокрым сиденьем и братом в кардигане?

— Платон, — громко вздыхает, — женщины сложные создания и к каждой необходим индивидуальный подход. Наша Екатерина находится сейчас в крайне тяжелом положении, она мечется как испуганная летучая мышь. Маленькая, тёмная и умеющая висеть часами вверх ногами. Я так понимаю, она была очень долго с этим странным типом, потом они разошлись в вопросе деторождения. Я, конечно, не знаю, что у вас с ней произошло, но мне кажется, что она тебя как раз и цепляет этими своими неожиданными сюжетными поворотами. Представь, как бы вы засушили друг друга прагматичностью с той же Новиковой?

Нахмурившись, жму руль сильнее. Свожу брови на переносице.

— А мне кажется, у тебя переохладилась голова, Бронислав, и теперь твой мозг работает как-то неправильно. Хотя о чём я? Мозг и мой брат — вещи несовместимые.

— Ты, знаешь ли, тоже не подарок.

Ну вот, и Броня на меня обиделся. Надулся. Отвернулся к окну.

— А что я плохого сделал? Пацана освободил, билетёра почти не тронул, куртку дал, до дома практически доставил.

— Ты злишься на неё за то, что она тебе нравится. И ведёшь себя как детсадовский донжуан. Давай я донесу твой портфель, а потом дёрну за косичку и оболью из лужи.

— Слушай, мобильный центр психологической помощи, ты сам-то давно разбирался со своими отношениями? Мне кажется, у твоей болезни тоже есть название.

— Любвеобильность?

— Блудливость.

— Не завидуй, говорю тебе в десятый раз.

В этот момент звонит телефон у Брони, а я кошусь на свой аппарат.

Я не буду ей перезванивать. Я не обязан подбирать слова перед подчинёнными. Совсем не обязательно, что она снова попала в беду. Может, просто решила извиниться или попросить прощения, или рассказать про билетёра. В конце концов, я же её генеральный директор. Возможно, она боится потерять работу, отсюда и звонок.

Тем временем брат:

— Да, Дуня, слушаю. Ты почему не спишь? Чего? Это ещё зачем? Ладно, не плачь, мы уже едем.

— Никуда мы не едем.

— Моя девушка пошла в ночной магазин, набрала там всего и не может донести.

— Это на твои десять тысяч она набрала?

— Платоша, давай не будем перебрасываться колкостями и просто поможем человеку в беде, это как раз по дороге в твой дом. К тому же она угостит нас печеньями со злаками.

— Я думал, мы будем жарить хворост, — задумчиво смотрю на пустую тёмную дорогу.

Суплю брови, напрягаю ноздри. Взгляд то и дело магнитится к мёртвому телефону. Воронова больше не звонит, а я даже не знаю, зачем она набрала мой номер. Билетёр прав: я злой буржуй. В любом случае мне это не нужно.

— Меня раздражает её переменчивость, — зачем-то разъясняю брату. — Бесконечная смена курса. Я люблю чёткость! Люблю составлять планы, мне нравятся блокноты и маркеры. У меня день расписан по минутам. А что делает Воронова? Она всё путает, будоражит, будто запрыгнула в мою любимую ванну и барахтается там, крутит ногами и руками, создаёт тайфун, выливая воду через край. А убирать за ней кто будет?

— Ого! — впечатляется братец. — Ну ты выдал! Того гляди стихи начнёшь карябать и в фабричном вестнике печататься. Убирать будет Генриетта Зигмунтовна. Ну или ты, когда окончательно взбесишься. Ты это дело любишь.

— Я пытался тебе объяснить.

— Мне кажется, ты просто хочешь спать и опять хочешь есть, — косится на меня брат.

Мне, бездушному прагматику, только подобной жалостливой и доверчивой женщины не хватало. Не понимаю я такого. Нормальный человек ведёт себя нормально и встречается с нормальными мужчинами. Понятное дело, что билетёр не вариант и его надо гнать поганой метлой. Но и всё остальное как бы дурость. И разумная женщина не ходит к шефу за ребёнком, не играет на фортепиано, спасая начальницу от давления, не сокрушается в защиту идиотов, не даёт сесть себе на шею. И не ссорится с гендиром из-за чужого племянника.

Я так увлекаюсь, что не замечаю ничего вокруг. Меня просят притормозить возле крупного круглосуточного супермаркета.

Мы подбираем Дуню. Она оказывается миловидной брюнеткой, но, по мне, чересчур накрашенной и слишком модной. Не люблю это. На вид она моложе Брони.

Брат настаивает на том, что на мокром сиденье ей ехать нельзя. В итоге она садится рядом со мной. На переднее. Мне неуютно. Не люблю, когда рядом сидит какая-то чужая женщина.

— Брат Платон, наконец-то свиделись. Я всё сама знаю, — машет руками, как будто мы знакомы сто лет, ещё и тыкает. — Я не могу уснуть без мороженого. Если бы Бронислав не остался ночевать у тебя, он бы купил.

Ей мешает мой телефон, и она откладывает его на консоль. Меня раздражает, что она его трогает.

— Поэтому вы купили два пакета продуктов?

— Когда я волнуюсь, я всегда что-то покупаю.

— Довольно накладная привычка, — усмехаюсь.

Дуня хохочет. Правда, с перебором, наигранно. В общем, она мне уже не нравится. Если она будет всё время что-то покупать, Броня не сможет её обеспечивать.

— Я вышла на пустую улицу, испугалась, что на меня нападет маньяк, и скрылась в супермаркете.

— Правда, Дуня милашка, Платон?

— Много вы встречали живых маньяков, Дуня?

— Откуда мне знать? Я же не спрашиваю у них паспорт.

— Думаете, это пишут в паспорте?

— А это твоя машина? — строит мне глазки девушка моего брата. Она сидит на соседнем сиденье вполоборота и всё время моргает, явно выбирая позу поэффектнее.

Вот почему Воронова не могла мне предложить ребёнка с таким выражением лица? Я бы, может, и принципы забыл: не делать детей кому попало.

Какого рожна я опять думаю про Воронову? Она всё же воспитанная и вся такая нежная, а ещё на фортепиано красиво играет.

— Всё верно. Машина находится в моей собственности. А Дуня — это Евдокия?

— Авдотья.

— Красивое имя.

— Я старалась.

— В каком смысле?

— Меня Ленкой зовут, но это кринж, своё не варик в современном мире. Поэтому я себя переименовала.

Смотрю на эту финтифлюшку и понимаю, что мне необходимо срочно узнать, что там у Вороновой. Не выдержав, беру телефон и одной рукой выбираю последний вызов.

— Екатерина Геннадьевна, что у вас случилось? Зачем вы мне звонили?

— Спасибо, ничего уже не нужно.

Обиделась. Как же сложно.

— Просто скажите мне, что произошло!

— Ничего.

Вот же упрямая. Вздыхает. Молчит. Я вообще-то за рулём, а она ведёт себя как неопытная доярка: тянет корову за вымя, ничего не происходит, а она опять тянет и только мучает несчастное животное.

Но потом всё же решается:

— Я засунула ключ в скважину, и он там застрял.

— И что же вы с этим делаете?

Я, как мужик, тут же продумываю варианты, чем ей быстро помочь.

— Жду утра, сижу на ступенях в подъезде, чтобы позвонить, куда следует.

Она не позвонила билетёру! Она ищет помощи у меня! Вот какого лешего я так сильно радуюсь?