Глава 17

Воронова ждёт меня у подъезда. Вроде бы ничего такого. Ну подумаешь, подчинённая попросила о помощи. А всё равно внутри странное беспокойство и смута. И даже крыша автомобиля капельку давит на голову. И вроде раздражает, что всё сначала: нарушены графики, планы и спокойное русло жизни. Но в то же время, как только замечаю её хрупкую фигуру, в глазах идёт небольшая рябь, а сердце, пусть и едва заметно, само по себе ухает куда-то вниз.

Выхожу из машины. В распахнутые полы расстёгнутой куртки тут же врывается поток холодного воздуха. Мало знаю эту женщину, и то, что знаю, никуда не годится, но вижу её и ощущаю поразительно сильное влечение.

И даже здравый смысл подаётся назад. И сколько ни уговаривай себя, что она не такая, какой в моём понимании должна быть нормальная женщина, всё равно гнев постепенно обессиливает, мозг начинает работать всё более лениво и голова отключается.

Иду спасать. Ей надо попасть в дом, иначе заболеет.

— Вы мерзлячка? — зачем-то интересуюсь у Вороновой, которой чертовски сильно идёт милый пушок искусственного меха, обрамляющий её лицо.

— Что, простите?

Смотрю на неё остро и пронизывающе.

— Такое ощущение, — хриплым тихим голосом, — что вам всё время холодно. Март уже, а у вас пуховик до пят, да ещё и с мехом. Трясётесь.

— Да, — нерешительно шепчет Катя, заглядывая мне в глаза.

Она отходит. Я надвигаюсь.

Даже слышу стук своих шагов и как хрустят ветки и мусор под моими ногами. Катя пятится. Боится. Это так странно. Нелепо, но заводит до чёртиков.

Воронова ужасно милая. А я наступаю. Потому что, вопреки уму и разуму, хочу, чтобы она ещё раз попросила у меня ребёнка. Не знаю зачем, ведь я привык быть один, и чужие люди рядом нервируют. А от собственного детёнка ни по какому договору я не откажусь. Не надо мне любви до гроба. Но куда мне такую милую, нежную, переменчивую? Она задурит мне голову, а я этого не люблю.

И всё равно, назло самому себе, делаю шаг. Ещё один. Второй, третий. Как будто для разговора надо обязательно властно нависнуть над ней. Она такая привлекательная, беззащитная, нежная…

— Платон Андреевич, простите пожалуйста, — лопочет почти воздушным голосом.

Даже капельку заикается.

И дышит через раз и смотрит перепуганным зайчонком.

А мне казалось, я люблю дерзких. Женя была такой, палец в рот не клади. Могла отбрить меня на раз-два, я всегда думал, что в этом её привлекательность для меня. Достиг высот и, оказывается, теперь хочу совсем другого. У Вороновой на нижней губе блестит какая-то капелька. Дождь, вода, или, может быть, она плакала. Неважно. Очень хочется стереть её. Поднять руку и потрогать грубыми шершавыми пальцами нежный девичий рот. Ничего вроде бы и не было у меня с ней. А с другой стороны, сколько всего уже было.

— Ключ всё ещё в двери?

Она медленно кивает. Мы с ней не можем перестать смотреть друг на друга. Интересно, о чём она думает? Хотя какая разница. Сказала же, что не сможет со мной. Тимошку защищала так, что аж искры летели.

Не хочет со мной, брезгует. А я бы позвал её к себе прямо сегодня. Я не дебил, прекрасно знаю, что в любовной страсти наш партнёр не существует, он нам только чудится, мерещится, он воображаем. Но в эту минуту, глядя в эти красивые глаза, рассматривая пухлые губы и аккуратный носик, я очень хочу утолить свою страсть, приглушить, навалиться сверху. Раздеть догола…

— И вы вышли, оставив его там. Ключ. При этом у вас нет чипа от домофона?

— Ой, — пугается Воронова, и при этом её глаза становятся ещё больше.

— То есть вернуться в подъезд мы не сможем.

Воронова должна оправдываться, охать и ахать, но она отвлекается, меняется в лице, смотрит мне за спину. Приподнимает руки, как будто прижимает нечто незримое к сердцу. Она как маленькая.

Я оборачиваюсь.

В машине сидят Дуня и Броня. И, пока брат копается в телефоне, эта странная особа смотрит через окно прямо на нас. Причём у неё такое выражение лица, будто она имеет на меня какие-то права, мы неоднократно переспали и Воронова пытается вклиниться в нашу с Дуней пару.

Дурдом. Надо гнать её в шею. И брату эта шмара ни к чему. Но сейчас другое…

Катя не может оторвать глаз от моей машины. Со стороны выглядит всё это не очень. Если Дуня девушка моего брата, то она, очевидно, села бы сзади, к нему, но она сидит со мной, а значит… Она моя.

«Ну и как это ощущается, Екатерина Геннадьевна?» — задаю про себя резонный вопрос.

Не буду я оправдываться. Характер не тот. Просто не могу, и всё. Мы с Вороновой начальник и подчинённая. Да и неизвестно, чем бы закончился сегодняшний вечер для Тимошки и Катюши, если бы его племянник не полез ко мне на склад. Она отказалась ехать со мной. Не захотела, чтобы я её проводил. Она собиралась с ним. Пусть почувствует каково это.

Жёстко сжав зубы, продолжаю наблюдать за Вороновой.

Мне просто нравится на неё смотреть. Не больше. Мне просто хочется…

А ей, в свою очередь, по сердцу предлагать мне делать детей. Или правильнее сказать нравиЛОСЬ.

Вот только Воронова всё ещё смотрит на Дуню и аж краснеет. Потихоньку, едва заметно покрывается алыми пятнами. Ревнует, что ли?

Не собираюсь объясняться и что-то доказывать. Если хочет думать, что Дуня моя, — пусть. Не одному же мне давиться билетёром и фразой: «Поняла, что не смогу с вами». Я с ней, значит, очень даже не против, а она со мной не сможет.

Воронова смотрит на девку в машине как на врага, который хочет отнять у неё и то, и другое, и третье. Забавно. Екатерина Геннадьевна переменчива как флюгер.

И уже спать не так сильно хочется. И качает от усталости меньше прежнего.

— Вижу, у вас были планы на вечер, Платон Андреевич.

Ждёт.

Чуть наклоняю голову и, не отрываясь, всё так же пронзительно смотрю на Катю.

— Пойдёмте, позвоним вашим соседям по домофону, а затем я попробую открыть вашу дверь. Помогу вам.

Но Катя вздёргивает подбородок и, взглянув ещё раз на окно машины, находит мои глаза.

— Знаете, Платон Андреевич. Вы езжайте. Зря я позвонила. Мастера оказывают помощь по аварийному вскрытию замков квартир двадцать четыре часа в сутки. Среднее время открытия замка не превышает пяти минут. В самых сложных случаях — не более двадцати. Думаю, ничего страшного не случится, если я позвоню по объявлению.

Она пытается уйти. Но я не даю. Ухватив за руку, разворачиваю к себе. Дёргаю. Да так сильно, что она вынуждена уткнуться лбом в мою щёку. Мне это нравится. Когда мы касаемся друг друга. Она против, но мне хорошо. Это так дерзко. Так сильно. Так остро. На грани… Но она решила дать заднюю. У меня тоже есть гордость. Хватит с меня.

— Вы издеваетесь надо мной, Катя Воронова? — шепчу куда-то в область глаза.

Она вся дрожит. А я взбешён.

Отпускаю и ухожу. Внутри поднимается новая волна раздражения. Это невозможно терпеть! Это просто невыносимо! То хочу, то не хочу. Психанув, иду к машине.

Сажусь за руль. В салоне пахнет иначе. Чужой, совершенно несимпатичной мне женщиной.

— Платоша, я так рада, что ты вернулся, — хлопает в ладоши Дуня.

Я жёстко дёргаю руль, завожу двигатель. Смотрю перед собой. Я ей не мальчик на побегушках. Не пацан. Мне этот круговорот на фиг не нужен.

А Дуня ни с того ни с сего тянется и целует меня в щёку. Как комар кусает.

— Сдурела, что ли? — отмахиваюсь от неё как от назойливой мухи.

Противно. С улицы, конечно же, этого не видно. А вот то, что девушка ко мне кинулась и поцеловала, очень даже заметно.

— Дуня, угомонись. Видишь, он расстроен, чего лезешь? — брат пытается приструнить свою курву. — Раскатала губу. Мой брат тебе не по зубам.

Тянусь к приёмнику. Включаю музыку, чтобы не слышать их обоих. Отвлечься. Забыть. Но радио выдает нечто классическое. Потрясающую партию фортепиано. Это напоминает мне о Кате. Снова о ней.

Взглянув в окно мимо лыбящейся Дуни, вижу, что она, растерявшись, всё так же стоит на месте.

— Платоша, ну поехали уже! Чего мы стоим? — хохочет братова блудница.

Ну и правильно. Надо ехать. Всё верно. Сам ведь думал, что она к Тимошке тянется, тогда почему я тычу туда-сюда кнопки и никак не тронусь с места?

Кто-то должен сказать последнее слово и закончить этот идиотический день. Смотрю сквозь лобовое стекло на чёрное небо, покрытое яркими звёздами. Оно романтичное и как будто толкает вернуться на улицу.

Страсть заставляет меня нервничать. Искрить, раздражаться, дурить.

Запах её кожи, который я ощутил, прикоснувшись всего на мгновенье, въелся внутрь сильнее машинного масла. Чувствую, забуду его не скоро.

Катя стоит. И моя машина тоже.

Да что это за ерунда?! Идиот.

Удар по колесу руля.

— Брат, поехали уже домой. Я окоченел. Спать хочу.

— А можно я к вам домой? Хочу дом посмотреть. Ну пожалуйста, пожалуйста, — блеет его девка.

— Да у Платона столько комнат, он и не заметит, что мы у него в гостях.

Не обращаю внимания на то, что они говорят. Прикусив губу, уставился на кожу руля. На трещины и выемки. На неровности. Нет в этой жизни ничего идеального. Как же хреново.

Если человек тебя послал, что надо делать? Правильно. Гордо валить домой.

Быстрый взгляд вправо, на улицу.

Мне это не свойственно. Я не импульсивный и давно не меняю своих решений по десять раз на дню. Но Катя медленно разворачивается и идет к домофону.

Набрав воздуха в грудь, давлюсь отвратительным запахом духов девушки брата. И резко толкаю дверь на улицу. Не могу. Помогу и уеду.

До крыльца добираюсь за несколько шагов.

Катя, конечно, меня слышит. Не поворачиваясь и уткнувшись лицом в долбаное табло, ждёт ответа кого-нибудь из соседей. Плечи ходят ходуном. Вверх-вниз.

— Я открою дверь. Тогда уйду. Не хочу, чтобы какой-то незнакомый мужик ночью приезжал к вам, Екатерина Геннадьевна.

Она оборачивается. Капюшон сползает с головы. И Катя аккуратно, боязливо и очень мягко смотрит на меня искоса.

Хрупко, еле заметно. Этот взгляд отпечатывается где-то на подкорке.

В груди вспыхивает пожар. Она меня в могилу загонит.

А домофон отвечает голосом какой-то кашляющей старухи.

— Любовь Никаноровна, откройте, пожалуйста, это Катя с третьего этажа. Ключи забыла.

Дверь начинает пиликать, Катя скоренько идет внутрь, и я шагаю за ней в темноту подъезда.