Глава 18

В подъезде темно и пахнет кошачьей мочой. Отвык я от подобного. Когда живешь в своём доме, эти спальные районы и давно не ремонтированные хрущёвки кажутся чем-то далёким, как будто из кино про апокалипсис. Лампочки в подъезде то ли перегорели, то ли не предусмотрены в принципе. Меня берёт зло, что Копенгаген за столько лет не сделал так, чтобы его женщина ежедневно не подвергала себя опасности. Она ведь часто задерживается допоздна на работе. А потом что? Вот так вот шарится по стенам до своей квартиры?

— И давно здесь так темно?

— Сколько я себя помню.

— Почему билетёр не обеспечил вашу безопасность и не вкрутил лампочки?

— Он старался, — грустно вздыхает, — ругался с соседом, говорил ему, что тот должен вкрутить.

«Старался»! И почему я не удивлён? Опять она его защищает. Меня это особенно сильно нервирует. Хорошо, что она ничего не спросила про Дуню. Хотя какое ей, собственно, дело? Мы ведь друг другу никто. Возможно, она и не планировала ревновать меня, а мне так этого хотелось, что аж причудилось. В любом случае поддерживать этого придурка нехорошо. Его место у входа в зал, а не возле ранимой и мягкой Кати. Хочу сказать несколько грубых слов в его адрес, но Воронова, пошатнувшись, отклоняется назад. И чуть не падает.

— Стойте. Поломаете ноги, Екатерина Геннадьевна. Вы что, в темноте сидели? Когда ключ в скважину засунули?

— Это же мой подъезд, чего тут бояться?

— Травмы.

Нащупываю её ладонь. Она ледяная.

— Да не надо. Я знаю тут каждую ступеньку, — шепчет Катя.

Опять она меня отшивает. Пытается высвободиться, а я не даю. Рука хрупкая, пальцы тонкие и нежные. Доведу до безопасного места, потом отпущу. Чем больше она меня отталкивает, тем сильнее хочется подхватить её на руки и отнести наверх. Сдерживаю себя. Вороновой это не понравится.

Веду её наверх и привычно отдаю указания:

— Аккуратнее, пожалуйста, Екатерина, наступайте ближе к началу ступени, чтобы нога не соскользнула. И хватит трястись. Вас никто не убивает.

— Я не боюсь, Платон Андреевич, я вам доверяю. Просто…

От её слов по телу разливается приятное тепло. Сразу же становится хорошо и спокойно. Она мне доверяет? Ну конечно, она ведь хочет от меня детей. Никто не станет рожать детей от того, кому не доверяет или не считает достойным кандидатом. Уточнение: хотеЛа детей, и даже не детей, а одного, к Новому году. Но потом передумала, поняв, что не сможет потерпеть, даже зажмурившись и представив на моем месте своего билетёра. Вздыхаю, сжимаю её ладошку сильнее, издаю угрожающий звук. Я, наверное, никогда не забуду этот оскорбительный факт своей биографии.

— Просто вы строгий и серьёзный, — пытается загладить момент Катя, — и мне всё время кажется, что я делаю что-то не то.

— Так вы делайте то. И не надо будет бояться.

Катя замолкает. Не складывается у нас. Судя по всему, прозвучало не очень. Скорее всего, я снова её обидел. Но дураку понятно, что её билетёр дебил и нечего его жалеть.

Бью себя по карманам, свободной рукой нашариваю телефон. Включаю фонарик. Надо было сделать так сразу, но рядом с этой женщиной мои мозги почему-то всё время немного всмятку.

— Вот моя дверь.

— Хорошо. — Подсвечиваю и замечаю сумку на ручке.

— Чем вы думали, Екатерина Геннадьевна? Вы пошли на улицу ждать меня и оставили здесь все свои вещи? Деньги. Телефон. А если бы Никондоровна, или как её там, не открыла вам? Вы позвонили мне и на ощупь поползли на выход?

Опять тишина. Свечу ей в лицо. Она опускает голову. Забирает из моей руки свою. Надо было подобрать другой тон. Чувствую себя монстром.

— Держите. Светите на замок.

Берусь за ключ, напрягшись, пробую открыть дверь.

— Знаете, вам не нужен ни билетёр, ни даже ведущий артист кино. Вам нужен сильный мужик, который будет за вами присматривать. Вы же как ребёнок.

Она неожиданно начинает смеяться. У неё чистый, звонкий смех.

— Вы как будто себя рекламируете, Платон Андреевич.

От того, как мило это звучит, я тут же смягчаюсь. Она меня словно маслом намазывает. Надо же. Как это у неё быстро получается. Я только что вскипел от очередной глупости, но стоило ей засмеяться, и я, закатив глаза, ухмыляюсь ей в ответ. Сейчас мне очень не хватает света. Взглянуть бы ей в глаза. Они у неё потрясающие.

Но телефон с фонариком в её руках, и он светит на ключ. И в тот же момент оживает. На экране портрет Новиковой. Здравствуйте, приехали. А этой что надо? Договаривались же завтра в аэропорту встретиться. Чего звонит посреди ночи?

— Жмите на красную трубку, утром поговорю, — командую.

— Ой, я нажала на зеленую. У вас такой странный телефон, современный, я с таким не умею, простите. Пыталась, но всё равно сделала не то. Динамик хороший. Слышно, как по громкой связи.

Как раз замок поддаётся, я давлю на дверь, и мне глубоко плевать на Новикову. Чувствую себя суперменом. У меня получилось спасти Воронову!

— Платон Андреевич. Это Ольга Николаевна, — звучит неожиданно разгульный, развязный и какой-то совершенно расслабленный голос Новиковой, а ещё зарубежная музыка восьмидесятых и плеск воды. — Я, наверное, никогда не решусь, — вздох, — думаю, вы уже спите. А я вот забралась в горячую ванну и никак не могу выкинуть из головы наш танец. Давно нужно было признаться. Я вас люблю, Платон Андреевич. В глаза не смогу, нет. Но сегодня такой день. Вы такой сильный, большой, спортивный. Я вас прям почувствовала во время танца. Помню каждое ваше прикосновение. Вы один, я одна. Нам сам бог велел.

— Дайте сюда! — Вырываю у Вороновой трубку и пытаюсь отключить своего зама по производству.

Завтра проснётся, и будет стыдно.

— Платон Андреевич, хотя сейчас, наверное, уже Платон. Приезжайте ко мне. Ну чего вы молчите? Я женщина опытная, многое умею.

— Ольга Николаевна?! — хриплю.

— Да, Платон, — томно вздыхает.

— Я надеюсь, вы репетировали сценку для концерта в честь дня кондитера? И в следующий раз этот ваш монолог мы обязательно пустим сразу после бальных танцев. А теперь ложитесь спать. Спокойной ночи. У нас самолет завтра.

Ну вот и всё. Новикова исчезла, и Воронова проходит в квартиру. Включает свет в коридоре, аккуратно разувается, молча ставит обувь у входа.

Мне стыдно за свою замшу.

А Катя в безопасности. Пусть отдыхает. Смотрю на то, как в светящемся проёме прихожей она снимает пальто. Сразу же замечаю, какой идеальный у неё порядок. Каждая пара обуви стоит как под линейку. На вешалке всего одно пальто. Ничего нигде не валяется. Пол чистый, линолеум аж блестит.

— До свидания, Екатерина Геннадьевна. Закрывайтесь изнутри. И спокойной ночи, день был тяжелым.

А она оборачивается и снова это делает. Неторопливо, изящно и очень женственно смотрит на меня, как будто побаиваясь. Но в то же время так чувственно и нежно. В самой глубине глаз.

— Хотите чаю, Платон Андреевич?