Глава 19

Хочу ли я чаю с Вороновой? Конечно! И какао, и кофе с молоком, можно даже с пенкой. У меня от холодного воздуха горло пересохло и немного першит. И сейчас, когда она сняла верхнюю одежду и осталась в своём лёгком, светлом, воздушном платье, зудит не только горло.

Она очень женственная. Не могу перестать смотреть на тонкий силуэт с необыкновенно прямой осанкой.

— Пожалуй, выпью чашечку, — отвечаю, захрипев и зависнув, почти как толстая мышь из мультика, загипнотизированная большим куском сыра.

Я должен испытывать усталость и раздражение. Но после её предложения чувствую необъяснимую эйфорию. И сказочный подъём сил. Делаю шаг и сразу же разуваюсь, у самого входа. Чистота обязывает. Не хочу принести грязь в дом.

Вопреки моим ожиданиям Воронова переодеваться не идёт, а сразу же направляется на кухню. Видимо, чай — это плата за замок.

Обращаю внимание, как она то ли забыв, то ли нарочно не надев тапки, ступает босыми ногами в капроновых колготках по полу. При этом подол платья ласкает икры. Она заходит на кухню, я снимаю куртку, решительно определяю её на вешалку и следую за Катей.

Кухня, по сравнению с моей, кажется очень маленькой.

Сажусь на стул, обитый чистым белым кожзамом. Любуюсь тем, как Воронова хлопочет, перемещаясь от одного ящика к другому.

Вся мебель светлая, чистая, не заляпанная, в одном цвете. И даже прихватки и полотенца подобраны в тон.

Звонит телефон. Раздражённо подношу к уху.

— Ты когда вернёшься? — голос Брони.

— Домой едьте.

— Можно узнать, как мы поедем домой? Ключи у тебя.

Жму отбой. Катюша оборачивается. Улыбается. Я не улыбаюсь. Не до этого. С ней наедине всё моё тело будто наэлектризовано. Очень непривычное ощущение.

— Понимаю, вы спешите, Платон Андреевич. Я быстренько. У меня мёд есть. Чай свежий заварю. А ещё я вчера пекла рогалики. Не бог весть что, на сметане и маргарине, с повидлом, но вроде неплохо получилось.

Она ставит на стол накрытое салфеткой блюдо с выпечкой.

— Нет.

Я не улыбаюсь ни разу. Смотрю на неё. Не могу оторваться.

— Ой, вы не едите такое? — медлит. — Я тогда уберу.

— Нет. — Она поднимает тарелку, а я хватаю её запястье.

Заставляю поставить эти чёртовы рогалики обратно.

— Нет. Я не спешу, — уточняю суровым голосом.

Она снова смеётся. А я нет. Не могу ничего, кроме как глотать каждое её движение и поворот головы. У Кати такие соблазнительные черты лица. Невероятно. Особенно губы.

— А я подумала, что вы боитесь поправиться. Я вот постоянно себя ограничиваю. Нужно худеть, но я люблю готовить.

Продолжаю смотреть прямо на неё, не мигая. Как будто меня залили бетоном.

— Вам не нужно худеть, Екатерина Геннадьевна. У вас идеальная фигура.

Катя застывает. Покрывается пятнами. Краснеет, сереет, бледнеет. А я всё так же наблюдаю, не двигаясь. Во мне ни капли веселости. Строгое, холодное, жёсткое выражение лица. Катя боится. Отворачивается первой.

Обнаруживает, что кувшин-фильтр для воды пустой, подходит к раковине, включает кран. Тот отзывается неприятным тарахтением и бульканьем.

— Ой, — пугается Воронова, — как же так? Только вызывала сантехника. И опять.

— Дайте, я посмотрю.

Встаю. Сталкиваюсь с ней в тесноте кухни. Она снова смущается. Ну а что я могу поделать, если тяга к ней не даёт отвернуться? Не даёт держаться подальше? Смотрю в упор, как хочу. Она проскальзывает мимо. Закатываю рукава, открываю шкаф под мойкой.

— У вас есть инструменты? — суровым, строгим голосом.

— Да, конечно, Платон Андреевич. Кое-что есть.

Воронова бросается на балкон. Я слышу, как она открывает двери в соседней комнате. Тащит ящик. Залезаю под мойку. Осматриваю резервуар для воды. Он оказывается пуст, понимаю, что заклинило клапан. Разбираю и очищаю его. Прошу то, что нужно для этого, и, собрав всё обратно, разгибаюсь.

Чешется щека. Трогаю лицо. Воронова подаёт мне какую-то тряпку. Вода появилась. Катя счастлива. Интересно. Обнаруживается занимательный момент: мне нравится делать ей приятно.

— Спасибо вам огромное, Платон Андреевич, даже подумать не могла, что вы такое умеете.

Ничего не говорю по этому поводу. Опять мы близко, и стены давят. Не отвожу от неё глаз. Но потом с силой заставляю себя опустить голову. Тряпка не помогает. Ладони всё равно грязные.

— Где можно руки помыть?

— Там. По коридору первая дверь.

Замечаю, как она выдыхает. Расслабляется. Неужели не нравится, когда мы наедине? Зачем тогда позвала?

Ухожу. В коридоре сразу же обнаруживаю нужную комнату. Здесь пахнет женским шампунем и нет ни одной мужской вещи. Это очень сильно радует.

Долго не задерживаюсь. Хочу вернуться на кухню и снова её смущать.

К моменту, когда я занимаю свой стул, Воронова уже успевает поставить чайник, насыпать заварки, расставить красивые нарядные чашки. Что-то мне подсказывает, что она не пьёт из них каждый день. И для шефа достала самые лучшие.

Необузданная страсть толкает на глупости. Пытаюсь себя контролировать. Сдерживаюсь как могу. Хочется схватить её и зацеловать до полуобморочного состояния.

Глаза в глаза, долго, глубоко и страстно. Она опять ускользает.

На плите закипает чайник. Воронова наполняет заварник.

И пока я гипнотизирую её, впитывая каждое движение, она резко оборачивается и упирается поясницей в кухонный островок. Будто хочет спросить о чём-то, что её давно мучило.

— Эта женщина в машине — ваша девушка?

— Какое это имеет значение в свете того, что мы собрались пить чай?

— Никакого.

— Я тоже так думаю.

Прав Броня, я далеко не подарок. Кстати, надо с ними что-то решать. Они остались в машине. Но я не хочу уходить отсюда. Здесь тепло и пахнет Вороновой. Я правильный, но не могу себя заставить.

— А ваш заместитель? Ольга Николаевна. У вас с ней что-то есть?

— С какой целью интересуетесь, гражданка Воронова? — хриплю.

Катя опускает голову, отворачивается к столу, разливает чай. Надо было сказать, что нет. Но я всё ещё помню, как она защищала билетёра.

В этот момент под потолком резко тухнет лампочка. Микроволновая печь и духовка перестают показывать время, из чего я делаю вывод, что пропало электричество во всём доме.

— Свет отключили, — шепчет Катя. — Такое бывает по ночам. Дом старый.

На небе сегодня большая полная луна. И, несмотря на полумрак, я всё равно вижу Катино лицо. В голубоватом свете она ещё привлекательнее.

— Я притягиваю неприятности. Пригласила в гости начальника и держу его в темноте, — шепчет Катя и, стоя возле стола, совсем близко к моему стулу, капельку улыбается. — Теперь меня уволят. Может, я просто неудачница?

— Может, — усмехаюсь, не пытаясь её переубедить.

Не могу не смотреть на неё. В крови плещется адреналин. Она баламутит моё сознание. Давно женщины меня не выводили из равновесия настолько сильно.

Катя в десятый раз отворачивается и начинает искать свечи. Открывает один шкаф, затем другой. Вытаскивает большую, высокую, оранжевого цвета, пытается установить её на блюдечке. Не получается. Она снова выглядит беззащитной. И зверь внутри меня мечется сильнее.

Она, ничего особо не делая, сводит меня, как мужика, с ума — вот единственная мысль, которая глухо ломится в висках болезненным ритмом участившегося пульса. Не могу. Больше. Терпеть.

Поднимаюсь, медленно подхожу к ней, становлюсь за её спиной, наклоняюсь к голове. С удовольствием вдыхаю сладкий запах волос.

— Почему ребёнок нужен именно к Новому году? — хриплю в растрепавшиеся пряди.

Веду носом к шее. Кладу руки на плечи и страстно, с силой сжимаю их.