Глава 20

В кармане пиликает мобильный, он вибрирует и подаёт сигнал. Знаю этот звук — это означает, что аппарат почти разрядился. Ну вот и отлично. Это к счастью. Меньше будет преград нашему с Вороновой важному делу. У меня от переизбытка ощущений кружится башка.

— Я... — выдыхает Катя, но не отстраняется, не оборачивается, практически не шевелится, только дрожит сильнее прежнего. Очень надеюсь, что трясет её от горячего предвкушения, а не от страха. — Я, Платон Андреевич...

— Можно просто Платон.

— Ох, как-то неловко. Вы же всё-таки мой начальник.

Вдыхаю аромат её волос. Касаясь носом шеи, добираюсь до того места, где открытая кожа, прикасаюсь губами. Меня окутывает уже знакомый, едва уловимый аромат, кажется, ландышей, я хорошо чувствую тепло её кожи, размеренно пульсирующую жилку, упругую впадину над ключицей…

Воронова вздрагивает. Даже как будто слегка приподнимается на носочках. А я всё ещё за её спиной.

— Я просто всегда хотела большую семью, — пытается объяснить, почему ребёнок нужен именно к Новому году.

Одновременно с этим тяжело и громко дышит. А мне так нравятся её тонкие плечи. Её беззащитное хрупкое тело в моих руках. Трогать её одно удовольствие. Балдею.

А телефон, разразившись коротким звякающим вызовом, затихает полностью. Это хорошо! Это правильно! Теперь никто не сможет прервать нас.

Как обезумевший, голодный и дикий, я губами касаюсь её кожи на шее. Целую, крепко закрыв глаза.

— Я у врача была, Платон Ан… — выдыхает, пытается разговаривать и делает вид, что ничего не происходит, а у самой шея от моих бурных поцелуев покрывается гусиной кожей. — Полгода назад ещё. Мне ведь тридцать уже скоро, как раз первого января. Так вот врач, к моему шоку, много всякого нашла. Я испугалась. Я так хочу детей. А тут на тебе… Вроде всё хорошо было, нормально, а тут раз — и целый букет. И мне врач сказал: торопиться надо. Я тогда попросила своего…

— Не вздумай! — угрожающе рычу, страстно лобзая её шею поцелуями-укусами.

Ещё не хватало, чтобы в такой момент она своего билетёра вспомнила. Грудью прижимаюсь к её спине. И мну, мну её плечи.

— А ещё вы будете смеяться, Платон. Но мне гадалка предсказала, что если до тридцати не рожу, то уже никогда не рожу. Вот и гадай, правда это или нет.

— Я не буду смеяться, — выдаю осипшим, похожим на лай голосом.

Рывком поворачиваю её к себе. Лицом к лицу.

Она аж пошатывается.

— У нас дом под снос. Ветхое жильё, — едва шепчет, замираем друг напротив друга. — И вот я одна без детей и мужа. А к новому году планируют всех расселить, с малышом мне квартиру побольше дадут, да и матери-одиночке получше этаж достанется. Я так думаю.

Нежно улыбается. Так невинно и мило. Так соблазнительно. А мне снова не до смеха. Дёргаю её на себя и страстно впечатываюсь в желанный рот.

Вначале она боязливо сжимает губы. Я прижимаюсь к её рту активнее. Наступаю! Давлю! Бесцеремонно настаиваю! И она впускает меня.

Обалдеть. Ещё немного, и меня уносит туда, где нет ничего, кроме её вкусного, заманчиво-привлекательного рта. Я не могу им насытиться. Пробую и пробую. Провожу диагностику вкуса Вороновой. И меня буквально разрывает от бешеной страсти.

Запустив руку в Катины волосы, я фиксирую её шею так, как мне удобно, и продолжаю целовать как буйнопомешанный.

Вот это день! Вот это праздник! Вот это исключительно волшебное продолжение конкурса кондитеров и рабочего корпоратива.

На вкус Воронова не менее нежная, чем с виду. Её хочется завоевывать снова и снова.

И я делаю это — мну её губы с сумасшедшим остервенением, как человек с поехавшей крышей. Я треплю её волосы, я кусаюсь, я теряю контроль.

Меня настолько клинит на бурных ощущениях, что я уже не понимаю, где я и зачем сюда пришёл.

Прикрыв веки от удовольствия, ускоряюсь. Мне мало поцелуев. Я хочу её всю. И Катя, вероятно почувствовав моё настроение, нерешительно поднимает руки и трогает мой затылок, зарываясь в короткий ежик волос пальцами. Мне нравится, я полностью одобряю.

Однако, как только нам обоим перестает хватать воздуха и страстный поцелуй начинает напоминать бешеную борьбу ртами, с улицы становится слышно моё имя.

Ну почему она не закрыла окно полностью? На фиг она оставила это дурацкое проветривание?

— Платон!

Вначале мужской голос. Затем визжащий женский. После неожиданно гармоничный дуэт.

— Платон! Выходи, подлый трус!

Останавливаюсь. У меня нет выбора, я не могу делать вид, что Бронислава, моего брата, там нет. Машина открыта, но там холодно. До утра они замёрзнут.

Ну и ладно! Эта девушка, она какая-то волшебная.

Набрав полную грудь воздуха, снова тянусь к Кате. Беру в ладони её лицо, пытаюсь наверстать те минуты, что были упущены.

Пусть замерзают, у меня Воронова. В этот момент я очень жалею, что меня зовут не Саша. Можно было бы сделать вид, что они кричат не мне.

Но сама Катя теряет настрой. Она пугается, отстраняется. Моргает.

Ещё бы. Мой родственник и его потаскуха орут словно резаные.