Глава 21

— Прощу прощения, — отпускаю Катины плечи. — Я на секундочку.

Буквально силой заставляю себя отпустить хрупкое женское тело. Вглядываюсь в её лицо с почти что хищной неудержимостью. Горячо. Ненасытно. Откуда это берётся? Она лихорадит моё нутро. Она меня буквально выкручивает. Я настолько горю этой женщиной, что из-за этой заминки, отрыва меня от неё хочется набить морду собственному брату.

— Да, да, конечно, я пока чай разолью, — нежно улыбается Воронова.

Катя явно испытывает застенчивость из-за того, что только что случилось. Ей словно восемнадцать, а не тридцать. Ускользает от меня, начиная звенеть ложечками и крышечкой от заварника. Другая бы расстроилась — директора не удалось соблазнить. А она… Будто выдыхает с облегчением.

Ну это просто капец. Меня опять задевает. Неужели с билетёром приятнее и желаннее, чем со мной?

Открываю окно. Внизу Броня и его суженая. Заприметив меня, этот доблестный дуэт орущих идиотов замолкает. Это даже забавно, как они вдруг становятся по стойке смирно и вытягивают шеи, ожидая моего вердикта. Похлопав по карманам штанов, достаю ключи от машины. Протягиваю руку и молча жму на брелок, закрывая «хаммер». Хорошо, что я удачно поставил тачку, прямо под её окнами.

— Э-э-э, брат! Лучше кинь ключи мне! — слышу голос Брони.

— Мои покупки! — возмущается его раскрашенная наречённая.

— Платон! Не бросай нас! — хором.

Плотно закрываю окно. Голоса исчезают. Становится спокойно и тихо. Бронислав меня удивляет, странный, однако, человек. Сам же хотел, чтобы я с Катей замутил, а теперь мешает. Я понимаю, что эти двое могли замерзнуть, но можно же было что-то придумать. Ведь не дети.

Когда я оборачиваюсь, обнаруживаю Воронову сидящей за столом и помешивающей чай. Она бледная и поникшая, объятая то ли страхом, то ли трепетом.

Всё пропало! Исчез сказочный момент. Волнующую вибрацию как рукой сняло. Воронова уставилась в свой напиток и не поднимает на меня глаз.

Медленно подхожу к столу. Зло отодвигаю от него стул, не удосужившись приподнять, царапаю полы.

— Может, вам действительно спуститься к ним? Замерзнут ведь. Ваш брат вообще не одет. В тапочках. И девушка ваша расстроится.

Пауза. Тяжёлая тишина. Наши взгляды встречаются. Не обращая внимания на температуру посуды, сжимаю чашку с чаем до такой степени, что фарфор почти что лопается в моей руке.

«Моя девушка?!»

Отличного же Катерина Геннадьевна обо мне мнения, если думает, что я, имея девушку, стал бы так целовать её на кухне. Меня это прямо оскорбляет.

— Ничего. Вызовут такси. Не маленькие.

Не свожу с неё глаз, меня дико злят её речи, но в то же время жутко заводят её растрепавшиеся волосы и то, как опухли губы. Вокруг них покраснела кожа — это результат моих чересчур настырных поцелуев. Мне нравится.

— Как знаете, я просто переживаю. Жалко же людей, — опускает плечи ещё ниже.

— Переживайте за себя, Катя. Вам надо ребёнка до нового года получить, а вы за чужих баб волнуетесь.

Воронова вздрагивает. И снова смотрит прямо на меня. Хватает ртом воздух, как будто пугается. Ага, не нравится, когда вот так вот в лоб? И тут она выдает, словно до этого сдерживалась:

— Я, когда ребёночка у вас просила, Платон, я полагала, что вы свободный мужчина. А вы, оказывается, тот ещё ходок.

Опять двадцать пять. Мы это уже проходили. Возле машины. Скромная ревнивица? Или блюстительница морали? То я с двумя, теперь я с Дуней и Новиковой.

Она опасливо ищет мой взгляд. И, когда мы в сотый раз за вечер встречаемся глазами, свои не отводит. Ждёт. Она желает, чтобы я отчитался по поводу своей личной жизни. Ей нужно точно знать, что Дуня не будет волноваться, а Ольга Николаевна не утонет в ванной из-за моей ей измены.

— Ну а какая вам разница, с кем я сплю, Катя, если вы мне договор об отказе от ребёнка приготовили? Или, может быть, вам понравилось со мной целоваться?

Воронова становится неподвижной. И без того крупные красивые глаза увеличиваются. На воре и шапка горит.

Упрямо пью чай. Обжигаю горло. В голове ускоряется воображаемая музыка. Там, там, там, там. Прям танго, не меньше.

Всё равно ощущаю потребность слиться с ней воедино. И неважно, какую чушь она несёт. Это что-то за гранью моего понимания. Эта страсть меня погубит. Смотрю на Воронову поверх чашки, и влечение только усиливается.

— Никакой мне нет разницы. Конечно. Это ваша личная жизнь. Я всё понимаю.

Раздражает. Видимо, потому что Броня нас прервал, я теперь просто сплошной комок нервов. Ей, значит, можно предлагать ребёнка, потом после праздника укатывать с Копенгагеном. А я должен отчитываться по поводу того, сплю ли я со своей замшей и нахлобучиваю ли братову девушку.

— Катя, — хрипло, местами даже томно. — Это же должна была быть процедура. Медицинская, — пауза, — без удовольствия. Пришлось бы просто зажмуриться и потерпеть. Ради дела. Во имя зачатия.

Воронова медленно кивает и тоже пьет чай. Иногда поглядывает на меня поверх кромки.

— Нет, я не думала, что… — растерявшись.

— Не думала, что со мной будет настолько плохо?

Воронова вздыхает, и всё у нас по новой: глаза вверх, потом вниз.

— Странный какой-то разговор у нас получается, Платон Ан… Платон.

В течение нескольких секунд сверлю её взглядом, не говоря ни слова.

Если ей всё равно, почему же она так громко вздыхает каждый раз, когда я отказываюсь отвечать на её каверзные вопросы о моей личной жизни?

Меня кроет безумной страстью. Воздух искрится.

— Ещё чаю? — спрашивает Катя.

Встаёт, планирует подойти к плите и добавить кипятка в заварник. Но я её опережаю.

— Мои отношения с женщинами, — поднимаюсь, приближаюсь к ней, пристально смотрю и, перехватив Катину руку, разворачиваю её к себе. — Это тайна государственной важности, Катя.

В крови пульсирует одно желание — по-мужски победить эту девушку. И, вместо того чтобы продолжить пить чай, я пускаюсь во все тяжкие.

Положив руку на её затылок, толкаю к рабочей поверхности кухни. Запускаю руку в волосы, сжимаю и снова целую. Зажмурившись, с удовольствием и силой врываюсь в сладкий рот, стараясь напиться её запахом и вкусом.

Чтобы не упасть, Воронова хватается руками за мою шею и плечи.