Глава 22

Я всегда скептически относился к поцелуям. Ну приятно, да. Но гораздо интереснее то, что следует за ними.

Но эта Воронова… С ней изначально всё не так. Она со своим непристойным предложением ворвалась в мою жизнь словно шторм. Запутала, взбудоражила, заставила хотеть и совершать дурацкие поступки.

Мне вставать рано, а я целую свою подчиненную, забыв обо всём на свете. Я ещё вчера книжки читал, документы допоздна просматривал. Обогащался важной информацией. А в данный миг как дебил: прижать, засосать, вдавить в себя по максимуму.

Не могу остановиться. Целую её и целую, сконцентрировавшись на единственной необходимой задаче, и пру к ней, как самоходная землеройная машина. Бульдозер, не меньше.

Мне это нужно. Сделать Вороновой ребёнка.

Я сжимаю её в объятиях, треплю волосы. Поедаю губы. Мне так хорошо. Но мало! И я до боли стискиваю её плечи. Она хрупкая, нежная, она слабая девушка, я гораздо сильнее и крупнее, Катя — пластилин в моих руках. Я даже не могу понять, нравится ей или нет, потому что Воронова сводит меня с ума. Мозги не работают. И страсть застилает мне глаза. Схватив её в тиски, глажу по спине, пытаясь нащупать застёжку платья. Раздену, и будет вся моей. Грудину просто рвёт от влечения. Воронова сладко охает, когда я, достигнув цели, начинаю тянуть ткань вниз.

Но что-то происходит. Она перестаёт трогать мои плечи и затылок, как будто замирает. Гаснет.

А у меня туман в голове. Я даже имени своего не помню, такой бурной одержимостью меня кроет. Второй раз я не позволю этому прекратиться. Нельзя.

Она так чудесно пахнет. С ума сойти, она великолепна. Катя словно ангел для наслаждения.

Плевать! Всё равно, почему она оцепенела! Продолжаю её целовать, что бы ни произошло, нас это не касается. У нас нет препятствий и проблем, зато есть дело, великая миссия. Меня рвёт в клочья. Я сдохну, если остановлюсь.

Где-то там, вдалеке, слышится странная мелодия.

— Телефон, — хнычет Катя. — Мне звонят.

— Не обращай внимания... — Прикусываю шею и, зарывшись в волосы, страстно тяну пряди. — Скажешь, что в сумке был. Не услышала. Позвонят и отстанут.

Дышу как сорвавшейся с цепи пес.

Моя. Никто не отберёт. Слишком хорошо и вкусно. Не отдам. У меня всё болит от желания.

— Это домашний телефон, Платон. По нему звонят только близкие люди. Вдруг что-то важное?! А если с моими что-то? Я не могу так.

И вправду, звук какой-то странный, старомодный, что ли. Мобильники звонят иначе.

Но меня бесит это. Я как зверь, у которого из-под носа отобрали жирный кусок мяса.

— А если это неродственники, а сотрудник кол-центра желает втюхать тебе пуховое одеяло?! — кричу на неё.

Хотя не имею на это никакого морального права. У нас даже отношений нет. Меня просто тянет к ней магнитом, а ей нужен ребёнок. Сразу же жалею, что повысил голос. Но я не могу с собой совладать. Катя делает меня каким-то бешеным. Эти её перепады и крутые повороты — никогда не знаю, чего от неё ждать. Меня раздражает и одновременно располагает её милый, ранимый характер и тупая жажда всех жалеть. Плюс ко всему её красота. Всё это пугает и заводит до умопомрачения.

— Простите, Платон Ан… Платон, я должна ответить на этот звонок.

Отпускаю.

Чтобы унять волнение, стараюсь дышать как можно медленней, но хочу разнести эту кухню к чертям собачьим.

Катя быстренько бежит к телефону. Слышу, как она бьёт по полу пятками. Хватаюсь за столешницу. Хриплю. У меня прям целый букет отвергнутого кобеля: частый пульс, одышка, мышечная слабость, дрожание рук, болезненность в икрах, чувство жжения кожи, раздражительность и беспокойство. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Слышу в соседней комнате:

— Никита? Что случилось?

Ну конечно! Кто же ещё может испортить мне жизнь, как не этот мелкий, противный, жаждущий легкой наживы пацан?!

Со всей дури стучу кулаком по столу.

— Да, да, конечно, не бойся, Никит. Всё будет хорошо. Я сейчас приеду.

Такое ощущение, что у меня от злости паралич начался.

Чего она собралась делать?! Что?! Что она такое несёт?! Не может быть! Мне же казалось, что наша страсть взаимна. Она же целовала меня в ответ. Или просто не отпихивала, поэтому казалось, что целовала?

Как она может сейчас остановиться и поехать к Никите? Она же гладила мою спину. Трогала плечи. Она же поддавалась! А может, и нет, вдруг притворялась?

Ради ребёнка, что ли? Я вот не могу в себя прийти, меня аж крутит от желания. Она что?! Она в состоянии променять наше важное дело на Никиту?

Покачиваясь, иду за ней. У меня же сейчас из-за неё дезориентирующее неврологическое состояние начнётся. Второй раз подряд.

Какой кошмар! Во что меня превратила эта пианистка-любительница?

— Мне нужно переодеться, — нежно улыбается Катя и захлопывает перед моим носом дверь в спальню.

Бью кулаком в дверь. Ей, наверное, страшно. Я идиот. Нельзя так. Надо успокоиться.

Сам себе напоминаю медведя-шатуна, которого раньше срока выколупали из зимней спячки. Как раз март на дворе. То самое невтемяшное время. Нельзя медведя будить так рано по календарю, нельзя меня так же рано отрывать от её хрупкого тела.

— Платон, вы поймите меня, пожалуйста. Это важно очень. Если вам ехать надо, я пойму. У вас же самолёт утром. В смысле у тебя аэродром, — слышу через дверь.

Видимо, её от меня так, как меня от неё, не торкает.

Скриплю зубами. Я таким злым в последний раз был, когда меня мой партнер на три миллиона кинул. Аж в глазах темно.

Отвлечься. Представляю себе дохлую крысу. Однажды я нашел такую у себя в подвале. Службу вызывал специальную. Они всё обрызгали и продезинфицировали. Навели порядок. Даже от лишних насекомых избавили. Лучше вспоминать это и не думать о Кате.

Потому что она решит, что я ненормальный. Она такая ранимая, а я как пещерный человек — ещё бы за волосы её в спальню потащил. Сам себя не узнаю. Откуда такой необузданный темперамент?

Перед глазами крыса. Медленно отпускает. Та крыса была большой и жутко воняла.

Прислоняюсь лбом к старым обоям. Либо нужно привыкать и принимать Катю вот такой, какая она есть, либо уходить из этого дома навсегда.

— Что случилось? — выдавливаю сквозь зубы, выказывая сострадание и участие.

— У Есенюшки поднялась очень высокая температура, а Никита не знает, что делать. Он боится. Он же сам ещё почти ребёнок.

— А где же их дядюшка? — рычу. — Он их родственник.

Катя открывает дверь.

Смотрит на меня огромными грустными глазами.

— Я вас не задерживаю, если вам плевать на ребёнка, едьте, конечно. Но я так не могу. У девочки никого нет.

— У неё есть дядя.

— Он сказал, что с детьми не умеет.

Катя в свитере и джинсах, бежит к двери, достаёт обувь.

Я сейчас ничем не лучше, чем билетёр. Ради минутного удовлетворения отворачиваюсь от ребёнка. Это всё равно что пройти мимо горящей хаты, где в окно стучится двухлетняя девочка. Тогда бы я не прошёл мимо, верно? Полез бы спасать. Чем этот случай так уж отличается? Дали бы мне в его возрасте ребёнка, я бы в штаны навалил не меньше, чем Никитос. Что я тогда понимал в детях?

Да, мне нужна Катя, но, по сути, она права, тем более дядя у них дебил. Что важнее?

— У него лекарства есть? Он знает, что конкретно нужно?

— Он раньше играл в игры, гулял с друзьями, не особо заморачивался насчёт сестры. А теперь вот. Так в жизни случилось, она его долбанула обухом по голове. Он быстро взрослеет, но ему нужна моя помощь. Я сейчас единственный человек, к кому он может обратиться.

Да уж. Бывшая девушка родного дяди должна спасать его племянников, пока он страдает где-то возле театральной кассы.

— Ладно, поехали в круглосуточную аптеку, — встречаюсь с ней глазами.

В ушах гудит. Кулаки сами по себе сжимаются. Иду обуваться.