Глава 24

Мы с братом на кухне у Никиты и Есении. Молчим, обмениваясь красноречивыми взглядами. Я злюсь. Он переживает. Вижу, что понимает свою ошибку. Он не плохой. И хотя я за него могу прибить кого угодно, очень часто он меня напрягает. Мы разные. Я суровый, а он весёлый и общительный. С младшей школы я присматривал за ним, защищая.

— Прости меня, Платон, я вёл себя как чмо, — громко прихлёбывает горячий чай Броня. — Просто замёрз. Думал, ты спустишься.

Отвечаю ему суровым взглядом.

— Как у вас с ней? Было что-то?

Ещё один убийственный взор в сторону родственника.

— Мы больше никогда не будем говорит о Кате. Вопросы?

— Нет вопросов.

— Вот и отлично. Пей чай.

В этот момент в кухню, как дождевой червь на асфальт после обильных осадков, вползает Дуня. Она меня раздражает. Не хочу её видеть. И нюхать тоже не желаю. Это ж надо выбрать такие духи, что у меня всё нутро против них протестует. Но дело не только в её запахе, она в общем как-то выбешивает. Особенно после той гнусной речи о детях. Катюша на её фоне просто ангел. А эта курица вызывает антипатию. Отчего они с Брониславом всё ещё здесь? Дело в том, что двухлетняя девочка, безусловно, важнее двух скоморохов, поэтому тратить время, развозя этот зоопарк по домам, я не стал. Вначале дело, потом высадка никудышного десанта.

Дуня снова мне улыбается. Смотрю на неё с чувством гневного раздражения.

— Представляете, у них тут ванная настолько маленькая, что даже я со своей идеальной фигурой еле поместилась между стиральной машиной и мойкой. А видели эту плитку? На стенах. У моей бабушки была такая в одна тысяча девятьсот…

— Хватит, — одним резким словом заставляю прошмандовку замолчать.

Она тушуется и присоединяется к чаепитию. Отодвигаю свой стул подальше от неё. Девушка берёт чай.

— Напоминаю, что вы оба здесь, потому что девочка была важнее и этот адрес оказался ближе к Катиному дому. Когда всё образуется, мы расстанемся навсегда.

— Жуткое место, — снова подаёт голос девушка брата.

Практически заставляю себя повернуться к ней.

— Дульсинея, ты слышала шутку о том, что ничто так не украшает человека, как кляп во рту?

Броня ржёт. А эта путанка ещё смеет закатывать глаза.

Слышно, как в средней комнате чихает девочка.

На пороге появляется Катя. Непроизвольно поднимаюсь с места. Пульс ускоряется сам по себе. Она выглядит перепуганной и несчастной. Красивые глаза капельку влажные.

— Как девочка?

— Платон Андреевич, не сбивается температура. Сироп не помогает, а давать ещё таблетки я боюсь. Маленькая ведь совсем. Что делать?

Мне хочется обнять её и пожалеть, но она отдалилась. Мы с ней целовались два раза, а она меня по имени-отчеству. Неприятно.

Отводит глаза, разворачивается и уходит в крохотную детскую, присаживается на краешек кровати и с ложечки поит малышку теплой водой. Девочка похожа на Никиту, только очень маленькая. Страшно за неё. Совсем ещё кроха.

— Вынужден извиниться за инцидент в машине. Этот разговор был совершенно недопустим. И эта женщина не имеет ко мне никакого отношения.

Катя быстро кивает. На меня не смотрит. Возвращает всё внимание ребёнку. Понимаю, что сейчас мои слова совсем не в тему. Но не могу видеть, как она построила между нами стену. Мы теперь снова начальник и подчиненная.

Девочка громко чихает. И, закашлявшись, начинает плакать. Катя её успокаивает. Никита тоже здесь, он нервно кусает ворот своей кофты и ходит туда-сюда. А Катя, обернувшись, глазами ищет у меня поддержки. У ни у кого из нас нет детей. И опыта с ними тоже. Но я помню, когда Броня был совсем маленький, мы часто вызывали скорую помощь, чтобы сбить ему температуру.

— Где домашний телефон? — спрашиваю у Никиты, который, если продолжит в том же духе, просто грохнется в обморок.

— А с ней всё будет хорошо? Она не умрет?

— Язык прикуси, Никита, и скажи, где телефон.

— Там, — указывает в сторону коридора.

Нахожу совершенно уникальный старомодный кнопочный телефон красного цвета с трубкой на витом шнуре и набираю необходимый номер. Можно было со своего мобильника, но я что-то не сообразил. Честно говоря, усталость валит с ног. Присаживаюсь на кресло, заваленное игрушками. Любуюсь Катей. Она заботливо подкладывает одеяло и промокает девочке лоб. Воронова будет хорошей матерью.

С этой мыслью я погружаюсь в мир сна. Проще сказать, отключаюсь. Просыпаюсь резко, тряхнув головой, когда в комнате уже работают врачи. Пару мгновений не могу прийти в себя. Девочку осматривают. Ей делают укол. Катя переживает как за родного ребёнка. Никита грызёт кофту активнее. Я протираю глаза. Броня тащит стул с кухни.

— Они говорят, если снова такая высокая поднимется, то нужно в больницу, — сообщает мне бледная Катя.

— Если нужно, то повезём куда следует, — пытаюсь проморгаться.

На часах два ночи. Самолет в девять, но, разумеется, приезжать в аэропорт нужно за два часа до вылета. Пассажиры, опоздавшие на регистрацию, к полёту не допускаются.

Это очень важная для меня поездка. Работа на такой высокой должности не терпит перерывов и сбоев. Надо — значит, надо.

Катя не моя девушка. Есения не моя дочка. Эти люди, по сути, мне чужие. Но я не могу встать и уехать. Воронова сидит возле кровати, периодически перемеряя температуру. Поит девочку чаем.

Меня несколько раз вырубает. Броня и его кокотка уезжают под утро, когда ведущий оператор такси восстанавливает своё приложение. А мы уходим, когда температура снижается до отметки тридцать семь.

Катя волнуется, не хочет оставлять малышку. Она рассказывает Никите, что нужно делать, и просит звонить в любое время дня и ночи. У неё огромное сердце. И это так странно в современном мире.

В машине мы молчим. Голова разрывается. Я едва справляюсь с управлением. Катя на прощание благодарит меня за то, что я не уехал и не бросил их в тяжёлую минуту.

Я не знаю, как относиться ко всему случившемуся. Я настолько устал, что хочу только одного — лечь в постель.

Добравшись до дому, решаю поспать хотя бы час. Ставлю сразу три будильника. Мне очень важно попасть на самолёт, но просыпаюсь я не от звука телефона, а оттого, что меня в буквальном смысле трясёт.

Говорят, что инкубационный период разных вирусных заболеваний колеблется от нескольких часов до четырёх дней. Мне повезло. Меня из-за стресса и усталости, кажется, свалило мгновенно.

На градуснике уже тридцать девять. Класс. Я заболел.