Глава 25

Ненавижу болеть. Всё тело ломит. Такое ощущение, будто моей тушей елозят по доске для стирки белья, по типу той, что была у моей прабабки. В общем, ощущение потрясающее. Ноги-руки аж выкручивает.

Генриетта Зигмунтовна порывалась прийти меня спасать, но я не позволил и велел не появляться. Она женщина пожилая, ещё заразится, не дай бог, моим вирусом, потом осложнение на почки, печень, сердце и копчик получит. И ага…

А мне потом мало того, что отвечай перед её сыном, так ещё и совесть всю оставшуюся жизнь будет мучить. Нет уж, спасибо. Как-нибудь доползу до чайника.

Брониславу я ничего не сказал. Он, судя по присланной мне эсэмэске, прощается с Дуней. Надеюсь, имеется в виду, что они расстаются, как пара, а не то, что он решил скинуть её с моста под колёса проходящего мимо поезда. Хотя в свете последних событий и её красноречивых монологов я бы даже осуждать его не стал. Она ужасная и продажная. И меня воротит от её духов.

Температуру я не измеряю. Пусть организм борется. Сбивать её вредно.

Улёгся в гостиной на первом этаже и страдаю. Здесь до чайника ближе всего.

— Платон Андреевич, вы где? — слышу визгливый голос Новиковой в трубке.

Упс. Каюсь. Я про неё забыл. Секретарю позвонил, бессильно простонав о том, что мне не здоровится. А вот то, что замшу нужно остановить и не дать ей проделать гигантский путь от загородного дома в противоположной стороне города до аэропорта, честно сказать, запамятовал.

Вот и получилось, что она припёрлась туда зря. По моей вине. От этого знобит капельку сильнее. Неприятно, конечно.

Теперь она меня разлюбит. Что же делать-то, Господи? Мой внутренний Петросян ещё жив, значит, всё не так уж плохо.

— Ольга Николаевна, поездка отменяется, — покашляв для проформы, добавляю строгим тоном, что Алевтина Сергеевна всё перенесла.

Новикова явно хочет заорать, но сдерживается.

Всё-таки хорошо, когда тебя любят, а то пришлось бы посылать по матери дорогого заместителя по производству.

Устав от десятисекундного разговора, падаю на подушку. Кажется, Новикова что-то там предлагает, но мне не до того. Я отключаюсь.

Когда болеешь, уже не до любезностей. Даже телевизор смотреть не могу. Так меня ломает.

Смотрю на свой трёхступенчатый потолок и переживаю, что без меня фабрика развалится. Сто лет не болел, и надо же… угораздило.

Наверное, надо вызвать врача из какого-нибудь частного медицинского центра. Или вызванивать завтра с утра пораньше участкового из поликлиники. Но сил и желания нет. Пройдёт. Вирусы всегда проходят. Или мне нужен больничный?! Точно, там же что-то оформляют. Анализы сдают, ещё чёт делают. Не хочу. Не буду сдавать кровь и писать в баночку, мечтаю уже завтра проснуться здоровым. Накатывает депрессия. Потолок кажется ужасным, диван твёрдым, а одеяло тонким. Колотит. Сейчас бы шапку и перчатки. Правильно Воронова сказала: я годами не был на больничном, и тут на тебе.

Катерина… Перед глазами всплывает знакомый образ. Как мужчина, я сейчас, естественно, ни о чём, но в мутную голову вдруг лезет ужасная мысль. А что, если Катя тоже болеет? Она ведь была в куда более тесном контакте с девочкой, чем я. А что, если ей так же ужасно, как мне сейчас, и некому подать чашку чая? Да и неплохо бы узнать, как сам ребёнок себя чувствует. Если Катя заболела и её так же трясет, я должен ей помочь.

Пытаюсь спустить одну ногу, но она болит и словно ватная. Вообще все мышцы ноют. Это ужасно раздражает. Внезапно меня посещает дичайшее предположение. Если Катя заболела одновременно со мной, то за ней может ухаживать недоразвитый Тимофей!

Ещё, не дай бог, предложит ей каких-нибудь не тех лекарств, и фабрика потеряет ценного, задаренного грамотами работника. Чудесную пианистку. Потом же некому будет выступать на концертах. А с другой стороны… Воронова сейчас узнает, что я заболел, и не захочет от меня ребёнка.

Ни к чему ей это. Просто спрошу, как она.

Обмякшей рукой тянусь к мобильнику для экстренных случаев. Там остался её номер.

Катя говорит: «Алло». И я как будто даже немного бодрюсь духом. Сейчас главное — не показать своего состояния. Я мужик. Я справлюсь с какой-то ерундовой простудкой.

— Катерина Геннадьевна. Это Платон Андреевич. Я вот по какому вопросу, — последнее выходит немого сипло. — Как там Есения?

— Девочка уже лучше, я на связи с её братом.

— Отлично. А вы на работе?

— Ну да, — удивляется Воронова. — Мне что-то надо сделать? Принести планы работ или... А вы же должны были улететь? Вы уже приземлились?

Ага, приземлился, на диван, причём в горизонтальное положение. Силы постепенно заканчиваются. Изображать бодрый голос нет мочи. Поэтому я прощаюсь.

Раз на работе, значит всё с ней хорошо. И Копенгаген не греет ей чай и не мутит растворимый в воде аспирин. Я бы тоже выпил. А нет, не хочу. Сил нет.

Закрываю глаза. Надо отдохнуть после тяжёлого испытания в виде телефонного звонка. Как же холодно…

Всё больше накатывает безразличие, и даже раздающийся звонок мобильного кажется чем-то далёким и недоступным.

Но он всё орёт и орёт, да так громко, что аж башка разрывается.

Вялыми пальцами тыкаю в экран. Даже не понимаю, кто это. Если это Новикова, то я заблокирую её.

— Платон Андреевич, вы что, заболели?

— С чего вы взяли? Я сейчас как раз в десятизвёздочном отеле жду ланч. Эй, официант, подайте кальмары! — Опять эти полудохлые интонации, откуда они только берутся в моём довольно грубом баритоне?

— Я по голосу поняла, что с вами что-то не то. Сходила в приёмную. Спросила у Алевтины Сергеевны. Мне так жаль, что Есенюшка вас заразила. Простите меня, ради бога. Это моя вина. Я вас измучила, а потом подвергла вирусной атаке.

Как же мне не нравится возникшая ситуация. Ненавижу слабость. Терпеть не могу чувствовать малейшую немощность. А ещё сам факт, что Воронова знает о моём бессилии, дико удручает.

— Я в порядке, Катя, не волнуйтесь.

— За вами есть кому ухаживать?

Только этого ещё не хватало. Я ведь её знаю. Сейчас примчится и увидит меня в образе полудохлой улиточки. У нас и так страсть односторонняя.

— Да, конечно. Целый штат работников. До свидания, Катерина.

И роняю телефон, спускаю руку на пол, начинаю тыкать в него пальцами не глядя, чтобы завершить разговор.

Это ужасно. Катя там, наверное, уже оглохла от грохота, шума и скрежета в динамике. А дальше я уже толком ничего не разбираю. Всё как в тумане. Плывёт и колеблется.

Поступает вызов с поста охраны. Я уже даже не понимаю ни вопроса, ни того, что я говорю. Не осознаю, как вообще дошёл до этого пульта. А потом кто-то усиленно трезвонит во входную дверь и, присев на корточки, разглядывает меня через стекло.

Сползаю по стенке, умудрившись открыть.

— Платон Андреевич!

— Я в порядке, Воронова, возвращайтесь на работу.

— Да вы горячий как утюг! Боже мой. Вы температуру мерили? Я отпросилась у Шмелёвой и сразу же к вам. Ну и живёте вы, конечно, я вам скажу! Я сорок минут добиралась. С пересадками и на попутке.

Прошло уже сорок минут? Даже не понял. В аду время летит незаметно. Не знаю, как она решила, что я горячий. Мне холодно, как будто меня вверх ногами в сугроб засунули. И слабость. Дикая.

— Идите работать, — стуча зубами. — За вас вашу работу никто не сделает, — хриплю из последних сил, а сам повисаю на её плече.

— Никуда я не уйду. И почему вы всё время врёте, Платон Андреевич? Охранник сказал, что, кроме вас, никого в доме нет.

— Дайте телефон. — Едва передвигая ногами. — Я уволю гада.

— Давайте лучше найдём градусник, — строго отчитывает меня Воронова.

Вот же настырная. Как она вообще смеет так дерзко разговаривать с директором? Упав на диван, откидываю голову на спинку.