Глава 26

Не очень-то понимаю, где я. Удачно разлепив веки как раз в тот момент, когда надо мной рычит здоровенный мужик в белом халате, слышу, что он просит открыть рот.

Ещё чего?! Мне это не нравится. Да и сил, честно говоря, нет.

— Платон Андреевич, это врач скорой помощи, выполняйте, пожалуйста, его указания, у вас температура под сорок, — шёпотом. — Он хочет вас обследовать.

Холодно. Кто снял с меня толстый свитер на подшёрстке? Я же как будто на улицу без трусов вышел. Ледяные, как две сосульки, руки берут меня за предплечье. Катя заботливо наклоняется к моему уху, уговаривая. Ладно, только ради Вороновой, так уж и быть, я открою свою пасть. Демонстрирую горло. Дальше, почувствовав свою власть надо мной, мигом обнаглевший охламон просит выставить брюхо и грудь. Ледяной стетоскоп прижимается к моей коже, и хочется врезать эскулапу в табло.

Но он идёт ещё дальше и, оставив мой торс в покое, просит снять штаны.

Аморальный какой-то доктор.

Смотрю на него суровым взглядом. Понимаю, зачем это нужно, но ситуация просто катастрофическая. Несмотря на то что всё вокруг размывается и катится под откос, я замечаю, что Катя отворачивается. Это обидно. Неужели ей совсем не интересно посмотреть на меня без брюк?

Силой удерживаю себя от падения. Получаю укол в пятую точку и, не поморщившись, плавно пикирую на диван. Воронова благодарит лекаря-коновала. Он покидает мой дом, утаскивая за собой медсестру, которая, судя по всему, работать в медицине начала ещё в Первую мировую. Надеюсь, старушка ничего не перепутала и подала знахарю ту самую ампулу.

— Платон Андреевич, я там с замком не смогла справиться. Не знаю, закрыла дверь или нет. Но вроде бы захлопнула.

— Угу, — шепчу, понимая, что мне уже всё равно.

Совсем плохо. Если даже я сейчас отброшу коньки, то и фиг с ним. Хорошо, что рядом Катя. В ней есть какой-то яркий свет, которого мне так не хватало. Перед глазами белые пятна. А ещё ноги с руками немеют и почти не двигаются.

Она садится рядом. Я вижу лишь её нечёткие контуры, но понимаю — она поправляет мне одеяло. Кажется, я начинаю бредить. Потому что, несмотря на мой суровый характер, на смертном одре мне хочется рассказать, какая Катя красивая. Именно так я и поступаю, ибо если эти белые пятна — ангелы, то пусть она будет в курсе.

Всё пропадает, скатываясь вместе со мной в забытье.

В следующий раз раскрыв глаза, обнаруживаю себя на том же диване, но в мокрой одежде. Теперь мне жарко и сыро. В кресле рядом со мной дремлет Катя.

Но она меня будто чувствует, моргнув ресницами в тот самый миг, когда я замечаю её и начинаю разглядывать.

Как же хорошо, когда не холодно.

— Как вы, Платон Андреевич?

Сурово изучаю её лицо. Ищу признаки того, что теперь она относится ко мне иначе. С жалостью. Мне, как мужику, всё это жутко неприятно, просто воротит от сложившейся ситуации. Катя должна видеть мою силу и мощь, а не изнурённость и слабость.

Она разговаривает со мной так же мило, как с девочкой Есенией, сестрой Никиты. Она просто хороший человек. А я попал в беду.

Это очень сильно раздражает.

— Как я?

Она кивает.

— Я пропустил тот момент, когда сходил в баню в штанах и носках.

Прыснув со смеху, Катенька прикрывает рот ладонью.

— Платон Андреевич, это очень и очень хорошо. У вас температура упала, значит, мы с вами ещё повоюем.

Мне не нравится это выражение. Я его своей соседке по дому бабушки в Рожках часто говорил. Ей было девяносто четыре, а мне двадцать. И она казалась мне старой рухлядью. Просто капец, что Катя сказала мне именно это. Надо быстрее выздоравливать и показать ей, что я настоящий мужик, а не ведро с болтами.

В Катиных словах нет ни капельки влечения, романтизма и загадочности.

Никак не пойму, она меня что, как в каталоге выбрала, что ли? По пунктам. Взвесив за и против? И ничего у неё не дрожит, когда она на меня смотрит? Это меня убивает.

Насупив брови, ловлю её движения. Только что чуть не умер, а всё равно о ребёнке думаю.

Катя замирает, остановившись взглядом на моём лице. Я тоже смотрю. С этой женщиной ничего нельзя знать наперёд. Вот Новикова, та как загадка в детской книге с перевёрнутым вверх ногами ответом. Он написан тут же, под четверостишием. Ну кто в здравом уме будет отгадывать, когда и так понятно, что там скрыто?

А Катя?! Вроде и грустно смотрит мне прямо в глаза, но что там на самом деле у неё на уме… Я не знаю.

— Вам надо переодеться.

— Катюш, прекрати меня звать на вы, мы же целовались.

— Вы генеральный директор всего нашего предприятия, я не могу по-другому.

Опускает глаза, краснеет. А у меня тело хоть и обессилело от того, что расплавилось под влиянием вируса и температуры, но всё равно я ощущаю неловкость.

Да, я её начальник. А также Алевтины, Нины Семёновны и Конюхова, но я мужик, которому бросают кость, а потом забирают. И меня это порядком нервирует.

Опускаю ноги на пол. Сажусь, наклонив голову к плечу.

— Где мне найти вам сухие майку и штаны?

— В шкафу, в моей огромной пошловатой спальне.

Катя пугается.

— А есть вы хотите?

— О да, желательно всю вас.

Она глубоко вздыхает и уже собирается к лестнице, потом берётся за перила, смутившись, оборачивается.

Мне нравится за ней наблюдать. Смотрю и смотрю. Теперь, когда я не загнул копыта, я не могу молчать. Сейчас немного сил поднакоплю, и мы займемся деланьем детей.

Но Катя смущается ещё сильнее, как будто я уже начал приставать.

— Платон Андреевич, я серьёзно, давайте я сварю вам бульон. Я умею.

— Ещё хочу компот и яблочный пирог, — гляжу всё так же долго, жадно, исподлобья.

Чем больше я придумаю заданий, тем дольше она будет у меня.

— Платон Андреевич, мне надо будет вернуться на работу.

— Скажу Шмелёвой, что отправил вас в командировку.

— Куда?

— Конечно, на Луну.

— Платон Андреевич, вы меня пугаете, я пошла за майкой.

— Идите, Катенька, идите.

Не так уж и плох этот доктор Хаус на скорой. Укол очень действенный. Не знаю, как я долго спал, но сейчас чувствую себя гораздо лучше. Катенька появляется в холле уже через минуту. Полагаю, она боится, что я могу её обвинить в том, что она лазила в моих вещах. К груди она прижимает майку и серые спортивные штаны.

— Помогите мне, — поднимаю руки вверх.

Странно, но болезнь как будто отступает. Сама мысль, что сейчас она прикоснётся ко мне, действует как ещё одна лечебная пилюля.

Радует, что Катя дышит чаще.

— Конечно, — нежно и робко.

Она, естественно, соглашается, разве может Воронова отказать пострадавшему человеку? Это не значит, что я ей нравлюсь. Просто Катя такая.

Несмотря на вирус, всё ещё гуляющий в крови, я получаю истинное удовольствие, когда Катины пальцы касаются мой спины. И, поправляя футболку спереди, она прогуливается руками по моему животу. Я люблю заниматься спортом, физические упражнения отлично влияют на голову. Так думается легче. Поэтому мне нечего стесняться, а вот Катя, касаясь меня, робеет. Мне льстит, как расширяются её зрачки.

— Штаны поменяйте сами. — Суёт мне спортивки и сбегает на кухню.

Варить бульон. А я так надеялся, что она мне поможет. И там тоже потрогает. Эх… Не судьба. Грустно стягиваю одни брюки, меняя их на другие.

И, пока Катя спрашивает, можно ли взять курицу в морозильнике, в дверь звонят. Я удивляюсь. Кто посмел?

Что-то не то у меня с охраной. Пропускают всех подряд. Просто проходной двор какой-то. Раньше они хотя бы звонили мне и интересовались. А теперь совсем обнаглели.

Пытаюсь встать, но Воронова меня опережает. Бежит к двери. Пытается и здесь помочь. Открывает и…

— А ты что здесь делаешь? — Не вижу свою замшу, но на слух узнаю её голос.

Вот тебе раз. Интрига закручивается.

Сейчас Катя резонно решит, что я сплю с Ольгой Николаевной. А Новикова, в свою очередь, уйдёт с мыслью, что я ввёл в грех Катерину Геннадьевну.

Печальная же правда жизни заключается в том, что на самом деле я сплю только с двумя гипоаллергенными подушками классической формы. Они отлично подходят к стандартным наборам моего постельного белья. И за счёт использования микроволокна в качестве наполнителя, подушечки обеспечивают мне оптимальную поддержку и уют.

Вот такие дела.