Глава 28

Билетёр врёт. Отворачиваюсь к спинке дивана. Скрестив руки на груди, закрываю глаза. Дышу, успокаивая нервы. В любом деле главное — не наломать дров.

Если Катя уже беременна от другого, то я в эту картину никак не вписываюсь. Рано или поздно они с билетёром сойдутся. Потому что она правильная и в её понимании дети должны жить со своим отцом.

Однако тут же вспоминается договор отказа от ребёнка, заверенный у нотариуса, и непристойное предложение для собственного босса. Не сходится.

Вздыхаю, закашлявшись. С ума сойти, о чём я вообще думаю? От гриппа, между прочим, люди умирают, а я беременностью сотрудницы маюсь.

Сойдутся и будут растить своё дитятко. Совет да любовь.

С другой стороны, разве можно позволить ей жить с дебилом, который уже изменил?

Мне-то какая разница?

Как же всё бесит. И болезнь эта, и события последних дней. Моя жизнь до этой истории с просьбой Вороновой была расписана практически по минутам, я находился в движении к успеху. И на тебе. Какой-то сплошной сыр-бор пошёл.

Она ж собиралась растить ребёнка в одиночку? Вот пусть лучше так и будет, чем прощать недоразвитого дегенерата, который с первой встречной…

Помнится, он кричал, что они у друг друга единственные были.

Может, тоже врал?!

Морозит. И даже лежать тяжело. Слабость просто дикая. Этот вирус разрушает мой мозг. Меня это всё вообще не должно волновать.

Подтягиваю плед, нащупываю свитер и натягиваю на дрожащее тело.

Не могу уснуть. Переворачиваюсь с одного бока на другой и кошусь в сторону кухни. Там Катюша гремит кастрюлями.

Что, если спросить прямо? Скорей всего, балабол врёт, но! Такой вариант не исключён. Если допустить, что Катя и билетёр спали, а они точно это делали…

На мгновение зажмуриваюсь. Неприятно. Хоть убей.

Гоню от себя мигом нахлынувший рвотный рефлекс.

Затем она попросила семью и детей, он заартачился. Она ушла. Дальше придумала всю эту историю с договором отказа от ребёнка и деньгами. И узнала, что беременна.

А двести пятьдесят тысяч, собранные для покупки моего бесценного биоматериала?!

Не факт, что она их копила конкретно для меня. Это могла быть какая-то сумма на чёрный день. Возможно, она что-то продала. И тогда логично, что Катюша дала заднюю после того, как предложила мне сам процесс. Хорошая новость: она отказалась не потому, что я её совсем не вставляю. Она отступилась вследствие того, что нужда во мне отпала.

О-о-о-о. Не уверен, что эта новость такая уж замечательная.

Голова сейчас совершенно дурная. Вроде бы и не болит, но и не такая, как обычно. Возможно, что-то с давлением. Но мысль предложить Кате его мне измерить, вгоняет в ещё большую депрессию.

Этого не хватало. Какой я тогда властный генеральный директор, если предмет моей страсти будет мне на руку манжету натягивать и воздух туда пускать? Полнейший антиинтим получается.

Ещё и майка опять мокрая. Бросает то в жар, то в холод. Потный и вонючий мужчина — это, конечно, привлекательно, но только когда он рубит дрова во дворе без футболки, а не валяется насквозь пропитанный вирусом.

Вообще, мне всё это ужасно не нравится. Опускаю ноги на пол. Сажусь. Всё кружится. Не могу быть таким беспомощным, не хочу.

— Платон Андреевич, вы зачем поднялись? Вам отлежаться нужно.

Возвращается с подносом, на котором моя любимая миска для супа и кусок хлеба. Вот откуда ей известно, что я обожаю есть первое именно из неё? Там же миллион тарелок.

Кошусь на Катю с подозрением, прищурившись и насупив брови. Какие там у нас первые признаки беременности? Моя сестра родила пятерых детей, надо поднапрячься и вспомнить. Что там у неё было поначалу?

— Вас не подташнивает, есть сможете? — как никогда в тему задаёт вопрос Катя.

— А тебя, Катя, не тошнит? — всё так же искоса.

— Так я вроде пока ещё не заболела. И надеюсь, что меня пронесёт.

Улыбается нежно и ласково, чем загоняет меня в ещё большее расстройство.

Сурово и очень внимательно изучаю её красивое лицо.

— Чего вы на меня так смотрите, Платон Андреевич?

— Как хочу, так и смотрю. Солёных огурцов не хочется?

— Нет, — смеётся Катя, подтягивая ко мне маленький столик.

— А селёдочки?

Катя замирает. Как будто обижается.

— Давайте ещё раз измерим температуру. Вы бредите, Платон Андреевич.

— И давно у тебя это, Кать?

— Что именно?

— Ну вот это. Высокий уровень тревожности, повышенная чувствительность, мнительность?

Протянув руку за градусником и без перерыва глядя мне в глаза, она сбивает температуру.

— А сонливость, Катюш? Есть такое, да? — наверно, звучит чересчур язвительно.

Но я не могу. Я должен был делать этого ребёнка! И точка. Понимаю, что детский сад, но как есть.

Добрая Катя смотрит на меня неожиданно бесчеловечно. Можно сказать, без души. Не понравились пианистке мои вопросы. Решила, что я олух царя небесного.

— Нет, Платон Андреевич, и учащённого мочеиспускания со склонностью к запорам у меня тоже нет. Давайте сюда вашу подмышку. Сурово мотаю головой. Гляжу на неё исподлобья. Не шевелюсь. Сижу ровно. Ещё не хватало. Даже не двигаюсь. Тяну руку. Жёстко отбираю у неё градусник, продолжая преследовать хмурым взглядом. Зачем пришла за мной ухаживать, если уже залетела от билетёра? Не надо мне подачек. Вообще нечего было с таким идиотом связываться. Изначально! Где глаза были?! Должен же быть хоть мало-мальский вкус и здравое мышление. С первого взгляда видно, что он за человек. А она столько лет ему попу подтирала.

— Я сам в состоянии засунуть, — делаю паузу, имею в виду градусник, но звучит как-то не очень, — куда надо.

Запихиваю градусник под мышку. Вообще-то, у меня где-то есть электронный. Но лень искать. Не могу успокоиться. Понимаю, что, возможно, дебилоид блефует, но всё равно бешусь. Правда часто бывает там, где её не ждешь. Мы с братом долго думали, что отец действительно летает в командировки, а оказалось, что у него давно вторая семья и там тоже трое детей.

Так что Катя может быть беременной. Никогда нельзя сбрасывать любой вариант со счетов.

Но я, кажется, перебрал с жёсткостью. Всё-таки во время болезни лучше ни с кем не общаться по телефону и подыхать в одиночестве.

Воронова медленно отстраняется. Пугается. Полностью перестаёт улыбаться. Стоит и не шевелится. Она не то что детей, она скоро улицу начнет переходить, когда меня навстречу идущим увидит.

Смутившись, Катя начинает собираться.

Ну вот что я несу?! Да потому что привык всего добиваться и держать под контролем. А вот это вот... Всё, что происходит последние два дня. Это не про меня. Это про моего брата, про его из-за угла мешком ударенных девушек, про Никиту, про билетёра. Но не про серьёзного строгого человека.

— Платон Андреевич, если у вас снова поднялась температура, надо выпить лекарство, немного подождать и поесть бульона. А мне пора возвращаться на работу. Мои обязанности за меня никто не выполнит.

Как всё резко испортилось между нами. Опять. В десятый раз. Но мне надо знать точно.

Воронова крутится, ищет сумку, кофту.

— Катя, ты беременна?

Вопрос неожиданный, и она замирает, но не спешит отвечать. Вздёрнув подбородок, поворачивается, заглядывает мне в глаза. И я не пойму, что значит этот её проникновенный взор. Её красивый носик морщится, крылья его капельку раздуваются. Она не отворачивается. Нет. Но невозможно разобрать, хорошо это или плохо. Лучше бы я не спрашивал.

Потому что теперь вообще ни фига не понятно. А Катя ещё немного смотрит и, закинув сумку на плечо, загадочно прощается.

— Выздоравливайте. Платон Андреевич, до свидания, — говорит она очень нежным голосом, резко противопоставляя моему, грубому.

И уходит. С замком-то она уже разобралась. Проблем нет.

***

На следующий день в моём кабинете.

Одной рукой я держусь за голову, другой помешиваю раствор для облегчения симптомов простуды и гриппа. Уткнувшись в бумаги, изо всех сил стараюсь оставаться за столом, а не грохнуться на диван.

Резко распахивается дверь. Вынуждаю себя оторваться от бумаг и взглянуть на неё. Так бесцеремонно в мой кабинет вламывается только один человек.

— И вправду. Сидит! Не соврала секретарша. Ты хоть понимаешь, что каждый год от респираторных заболеваний умирает до шестисот пятидесяти тысяч человек?

— Бронислав, найди себе дом и вернись туда. А меня оставь в покое. Ты и так мне жизнь испортил.

— Что опять я сделал не так? — хлопает себя по карманам брат, повышая голос от возмущения.

— Для начала родился, ну а потом понеслось… И хватит орать. У меня от звука твоего визгливого голоса внутри черепной коробки будто металлический шарик туда-сюда мечется.

Броня решительно подходит к моему столу и, опершись на него, стучит кулаком — как министр сельского хозяйства, не меньше. Был бы здоров, прибил бы.

— Ты должен срочно вернуться в постель, Платоша. Иначе я позвоню матери и…

Лениво поднимаю на него глаза.

— И сестре. А ты знаешь, если эти две женщины сюда придут, даже тебе не сдабривать. Глотнув антигриппина и ещё раз безразлично взглянув на брата, тянусь к переговорному устройству.

— Охрана, у меня здесь посторонние в кабинете. Нужно убрать.

— Да, босс. Мы уже поднимаемся.

— Спасибо.

Отключаюсь. Не обращая внимания на брата, снова подпираю башку рукой и листаю бумаги.

— Если ты умрёшь от жутких осложнений, я не приду к тебе на похороны. Так и знай. Нельзя переносить острые респираторные заболевания на ногах. Надо лежать и не шевелиться. Необходимо пить, писать, снова пить и опять писать. Причём, я сейчас не о писанине, а о санитарном узле, который надо посещать регулярно. Прям каждый час, потому что работа почек имеет первостепенное значение. Они могут отказать при гриппе. А менингит? Ты знаешь, что это за зверь?

Молча перелистываю бумаги.

Боковым зрением вижу, что брат усаживается на стул для посетителей.

Ну, минуты три у него есть. Пока эти остроумные качки лифт найдут, пока с этажом определятся. Возможно, даже десять пройдёт.

— Ты с Катей разобрался?

— О да!

— Ну и что? — Аж подскакивает мой братец, практически выпрыгивая из штанов. — Беременная она или нет? Врал гадёныш или таки заделал ей малыша? Ты же понимаешь, что теперь, после того как он очернил мою Раису, это стало делом чести!

Перевожу на брата убийственный взгляд. Оба молчим. Он, глядя мне в глаза, ждёт, а я не отвечаю.

Больше никаких обсуждений моих дел. К тому же я набычился на Воронову за то, что она ушла, не ответив на мой вопрос прямо и оставив меня в подвешенном состоянии. Короче, я вошёл в амбицию, надувшись как мышь на крупу, и теперь мне вообще всё равно, понесла она или нет.

Брат тем временем устаёт ждать. Нахохлившись, дует губы и, порывшись в карманах, шлёпает на стол что-то в яркой упаковке. Похоже на большую конфету.

— Что это?

— Биологически активная добавка к пище «Витамин С с сахаром со вкусом экзотик», не благодари! Видишь? Я хороший брат. Не то что ты, Платон!

Как раз в этот момент в кабинет врывается охрана. И, несмотря на вопли и возмущения, ребята утаскивают Броню. А я, тяжело вздохнув и закашлявшись, перелистываю очередную страницу. У нас всё было хорошо, ну более-менее, пока мой брат не позвонил и не поселил мне в голову мысль, что Вороновой уже сделали ребёнка. И, вместо того чтобы переживать по тому поводу, что в некоторых супермаркетах товарам конкурентов отводятся самые выигрышные полки, а наша продукция чаще «на задворках», я вынужден думать об этом. Я не против конкуренции, но планку авторитета нашего производства мы обязаны держать на должной высоте. А тут лишь бы что получается.

Перед глазами всё плывет. Едва удерживаю себя в сидячем положении. Это вопросы Горова, моего зама по коммерческим вопросам. Он, кстати, сегодня притащился извиняться за инцидент на корпоративе. Бил челом. Каялся.

Казанова престарелый.

Ну вот опять… Начал думать о полках в магазинах, а закончил Вороновой.