Глава 30

— Катерина, собирайся.

Вхожу в плановый отдел и отмечаю, как, увидев меня, Катя сжимается в комочек.

Неловко ей, что генеральный директор всего предприятия так бесцеремонно ввалился в кабинет к простым смертным.

Боится? Передумала?

Другая бы гордилась. А у Вороновой всё наоборот. До сих пор не могу понять, как она решилась на то непристойное предложение. Видимо, ребёночка очень хочется.

— Платон Андреевич, а какие ей брать документы? — поднимается с места Инга Сергеевна и, растерявшись, начинает перекладывать на столе бумаги. — Это по какому вопросу, Платон Андреевич? Может, надо что-то распечатать? — суетится Шмелёва.

Я ни на кого не смотрю, кроме Кати. Мне кажется, от напряжения в плановом отделе даже гудящие кулеры шумят тише.

Воронова тихонечко выключает компьютер, снимает со стула лямку сумки, прячет туда что-то из вещей. Шоркает под столом, словно переобувается.

— По личному вопросу, — заканчиваю этот никому не нужный балаган.

Отдел, пригнувшись к столам, усиленно «работает». Все делают вид, что ничего не происходит. Катя от моих слов съёживается ещё сильнее.

В этот момент мне звонит Алевтина, уточняя насчёт планов на завтра. Раздаю распоряжения.

Вижу лицо Шмелёвой. Оно странно перекошено. Меня это забавляет.

Мы с Катериной взрослые люди, узами брака не скованы, почему я не могу ухаживать за ней? Раньше я вызывал народ к себе и в плановом никогда не был, но всё равно не вижу проблемы. Она женщина, я мужчина.

Слышу краем уха:

— Да у них роман с Вороновой, уже вся фабрика знает.

— Роман?! — шепчет растерявшаяся Шмелёва в ответ. — С нашей Катюшей?

Я тем временем заканчиваю разговор. Смотрю на побагровевшую Воронову и не могу сдержать ухмылки. Она так мило стесняется. Мне как-то ровно на эти сплетни. Пусть о чём хотят, о том и перешептываются. Но Катерина волнуется. Не привыкла с начальством романы крутить. Это хорошо. Не надо мне проверенных, опытных дам. Мне моя пугливая Воронова в самый раз.

Катя сжимает ремень сумочки и, пока народ делает вид, что не разглядывает нас, находит мои глаза. Словно просит о помощи.

Я настроен решительно. Никакого преступления мы не совершаем.

Катя нравится мне, я — надеюсь — нравлюсь ей.

Она очень торопится, проскальзывая в открытую дверь. Я за ней.

Бодро, решительно, чётко.

— Надо было на улице встретиться, неудобно так, — бормочет Катя, здороваясь с очередным коллегой. Тот с интересом нас оглядывает.

— Точно. За углом, у сараев. Ты бы надела парик, а я чёрные очки.

— Ничего смешного в этом нет, Платон Андреевич. Они теперь до Нового года не успокоятся.

Напоминание об этом празднике толкает двигаться быстрей. Пропускаю её в лифт и тут же загоняю в угол. Ставлю руку над головой, нависаю.

— Неужели контачить со мной такое позорное явление?

— Нет, наоборот, просто все будут говорить, — смотрит в глаза, охает, шепчет.

— Если это тебя так беспокоит, я всех уволю.

— Всех?

— Да, вообще всех. Всех, кто нас видел, выгоню.

— Вы самодур, Платон Андреевич, нельзя всех увольнять.

— Почему?

Её трясет. Она едва дышит. Вижу, как трепещут ресницы. Как горят глаза. Приближаюсь непростительно близко, разглядываю. Почти касаюсь носом её носа. Мне нравится на неё смотреть. Это сложно объяснить. Вот просто разглядывать её лицо — уже сказочное удовольствие.

— Это неправильно — увольнять всех подряд.

— Что хочу, то и делаю.

Наклоняюсь и целую.

Меня магнитит оттого, что Катя теряется. Она совершенно не привыкла к такому обращению, и это хорошо. Это замечательно.

Целую сильнее.

— Платон Андреевич, это тоже неправильно, здесь камеры! — Выворачивается. — Вы с ума сошли.

— Да, сошёл. Причём как-то совершенно для себя неожиданно.

Она права, взглянув на неё ещё раз, всё-таки отхожу в сторону.

— Заедем к тебе, подожду, пока ты переоденешься, и потом ужинать.

Катя нерешительно кивает, пулей вылетает из лифта и, ни на кого не оглядываясь, добирается до моей машины первой.

Я открываю для неё дверцу. Изо всех сил борясь с желанием прижать к себе ещё раз.

Она аккуратно пристёгивается, сводит колени, кладёт на них ладони.

— Платон Андреевич…

— Платон, — исправляю её.

— Платон, — повторяет она.

А я выезжаю со стоянки.

— Я сейчас понимаю, насколько нелепой была та моя просьба.

Не хочу никаких лишних разговоров. Поэтому не поддерживаю беседу и не отвечаю. Смотрю вперёд. Думаю о своём. Лишь иногда поглядываю на неё искоса. Красивая, заманчивая, сладкая.

Везу её к дому. Останавливаюсь возле подъезда, открываю дверь. Пока заезжал во двор, приметил ларёк с цветами.

Катя ускользает, а я выхожу на улицу.

Хочу, чтобы свидание было идеальным. Катя этого достойна. Вернувшись в машину, бросаю на заднее букет. Жду.

Она появляется совсем скоро. Замечаю, что вместо куртки на ней длинное женственное пальто, а ещё каблуки вместо ботинок на плоской подошве. Вижу распущенные волосы, тонкие щиколотки, стройные ноги.

Невероятный взрыв восторга и предвкушения, душа трепещет в предчувствии полного опустошения. Мне конец.

Катерина Геннадьевна меня погубит.

Она садится в мою машину. Мы оба будто наэлектризованы. Впервые в жизни не нужны слова. По нашим взаимным взглядам понятно всё то, что мы чувствуем. С Катей уютно молчать, и меня это просто будоражит.

Не могу тронуться с места. Без остановки смотрю на неё. Она тоже. Но только робко, стесняясь.

Не оборачиваясь тяну руку на заднее и достаю букет. Это розы. Красные. С большими головками и длинными стеблями. Тысячу лет не дарил женщинам цветы.

Катя радуется почти так же мило, как мои племянники восторгаются воздушными шариками. Не могу объяснить, что со мной происходит, но я едва осознаю, как именно мы добираемся до нужного нам заведения.

— Пойдём. — Прихватываю её за талию и веду в сторону ресторана, возле которого двумя минутами ранее остановил машину.

Нас встречает администратор, но я так сосредоточен на Катерине, что не понимаю её слов.

Катя улыбается и соглашается на столик у окна. Она же просит вазу. А я, нахмурившись, помогаю ей снять пальто. И в этот момент, когда вижу на ней то самое платье, что было на выступлении, я расплываюсь в лёгкой полуулыбке. Конечно, у неё оно одно. Самое лучшее. Она же не кто-то из пустых Брониных женщин и не Новикова, привыкшая сорить деньгами.

И это мне тоже нравится. Она в нём нежная и воздушная. Настоящая царевна или Мадонна Боттичелли. Тут уж как кому нравится.

Я отодвигаю для неё стул. Снова приклеиваюсь к прекрасному лицу.

Но вспоминаю, что мужик и должен сделать заказ. Она же засматривается на розы, которые официантка ставит в вазу в центре стола.

Всё идеально. Всё правильно. Всё так, как и должно быть.

Не хочу есть. Кажется, она тоже, но боюсь, если мы покинем ресторан, то, испугавшись, Катя сбежит от меня.

Не могу этого допустить. Поэтому ем. Надо что-то обсуждать. Вести светскую беседу. Шутить. Остроумничать. Удивлять даму своим умственным развитием, но мне нравится наблюдать за ней. Это самое приятное. К чему слова? Всё и так понятно.

Между нами что-то изменилось. И я не могу это упустить.

— Платон, — переступает она через себя, называя меня по имени. — Спасибо за цветы.

— Ты так волнуешься, будто, — делаю паузу, глаза в глаза долго, словно мы не в ресторане, а наедине, — не мерила мне температуру.

— Ты тоже волнуешься, Платон.

— Нет. Мужчины сильные, они не волнуются.

Она улыбается. Я тоже слегка.

Странное тонкое напряжение только делается сильней. Почти каждое мгновение наши взгляды встречаются, и мы не понимаем, как так, но, могу поспорить, вокруг нас летает химия любви и страсти.

Это самый непонятный поход в ресторан в моей жизни. Обычно женщины трещат без умолку, пытаясь мне понравиться. А Катя молчит.

— Мороженого хочешь?

— Если можно.

Нам приносят по три шарика. Кате с фруктами, мне — с шоколадом. Заказал за компанию. Этого я тоже не хочу.

Меня тянет к ней просто с невероятной космической силой.

Но сидеть в ресторане вечность невозможно. И всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Поэтому, съев мороженое и выпив с Катей по чашке кофе, я вынужден попросить счёт.

На улице уже совсем холодно и темно. Слишком поздно для прогулки, хоть завтра и выходной. По пути в ресторан я отключил телефон. Нам никто не мешал изучать друг друга. Но сейчас, как честный человек, я обязан отвезти её домой. Так будет правильно. Она любит, когда правильно.

Но как же она красива: тонкая талия, шикарный изгиб губ, нежная, светлая кожа.

Мы снова в моём «хаммере», Катя кладёт на колени розы. Выглядит довольной. Слегка уставшей, но вроде бы счастливой.

Как истинный джентльмен, я должен завести мотор и выбрать правильный путь.

К ней домой.

Воронова хрупкая бабочка. Она же пугливая лань. Её нельзя вот так сразу. С налёту. Не после первого свидания.

Надо сдерживать свои порывы, поступать разумно.

Контролировать себя. Надо думать, но не получается…

— Поедем ко мне, — вылетает само собой.

Выходит хрипло, жёстко и решительно.