Глава 32

1 января.

Мы с Есенией танцуем у новогодней ёлки. Насколько это возможно, учитывая моё положение. Нарядили мы наше праздничное дерево в самый последний момент. Обычно я делаю это гораздо раньше, заранее, но в этом году я долго лежала на сохранении, потом опять была в больнице — и так всю беременность.

А символ самого главного дня в году у нас получился просто замечательным. Никита принёс живую ёлку. Она нарядная и красивая, хотя довольно комично смотрится в почти пустой квартире, принимая во внимание не разобранные после переезда коробки с вещами. Но главное сегодня — ощущение праздника. Стол накрыт в соответствии с традициями.

— Ты руки сильно не поднимай, — комментирует мои танцы Никита, — я помню, когда мама Еську носила, она всё время просила папу бельё на балконе вешать, говорила, что вредно на сроке руки задирать, там что-то оторваться может.

Просияв, поглаживаю большой живот, чувствую, как Сашенька пинается. Моя футболистка вот-вот должна родиться. Срок ставят седьмого января. Поэтому я уже собрала сумку и живу, что называется, на чемоданах.

Поёжившись, потираю плечи, всё время мерзну, хотя обычно беременным жарко. В моём случае отчего-то всё наоборот. Поэтому даже дома я тепло одета. На мне ярко-жёлтый свитер, он огромный и мягкий. Смотрю на этот шар цвета куриного желтка и улыбаюсь.

У меня будет Сашенька, и это самое главное.

— Прикольно, если малая прям сегодня, первого, вылезет.

— Не дай бог, только смены, оторванной от корпоратива в роддоме, нам не хватало.

— Да ну, я думаю, там есть смена, которая следит за порядком.

— Я надеюсь, — вздохнув, подхожу к Никиткиной сестре, которая чистит мандаринку и клюёт носом. — Есенюшка, может, спать пойдешь?

— Ну нет. Ещё рано.

— Два часа уже.

Есенька растёт упрямой, а у меня нет сил с ней бороться, поэтому я не спорю. Рано или поздно она все равно уснёт. Утомившись, сажусь в кресло.

По телевизору звучат старые хиты. Никита заботливо накладывает мне селёдки под шубой. Обожаю сочетание свёклы и солёной рыбы, а в беременность особенно.

В дверь кто-то звонит. Привстаю, испугавшись. Вдруг снова он. Не знаю, что ему говорить. Придерживая круглый живот руками, боязливо выхожу в коридор. Никита открывает дверь, и страх сменяется разочарованием.

— С Новым годом! — орёт Тимофей в костюме Деда Мороза.

И скачет как недоделанный ишак. Вздохнув, припадаю к стене, продолжая гладить живот.

— Ну что такие грустные? Праздник же! Радость у нас! Вон Катьку аж раздуло от счастья! — неуместно шутит. — Никитос, Есенька, я вам подарки принёс. А ещё фруктов. Ну-ка, быстренько руки тянем!

— Я в кухню пойду, душно в коридоре. С Новым годом, Тимофей.

— Что, даже не обнимешь по старой памяти? Или пузо мешает? А я бочком, бочком!

— Дядя Тима, хватит уже, не надо Катю расстраивать. Ну сколько можно уже одно и то же по кругу? — неожиданно заступается за меня Никита.

Захожу на кухню, опускаюсь на табуретку. К сожалению, отсюда хорошо видно коридор.

— Никит, вот ты, когда вырастешь, любовь всей своей жизни найдёшь, а она залетит, — делает многозначительную паузу, — от другого, ты тогда меня поймёшь.

Зажмурившись, потираю виски. Стараюсь изо всех сил оставаться спокойной.

— Дядя Тима, идите домой. Спасибо за подарки.

— А ты мне спасибо скажешь, Кать?

Тима навеселе. Поэтому я хочу, чтобы он как можно скорее покинул мою новую, пусть и пустую пока, квартиру. Мне не до него. Всё, что меня волнует, — это моя Сашенька, и я боюсь навредить ей лишними нервами. Она и так далась мне очень тяжело. Токсикоз был до двенадцати недель. Постоянно небольшие отслойки, потом обнаружили низкое прилежание — и так по кругу.

Но у Тимы бурлят чувства, и он традиционно думает только о себе. Поскорей бы он ушёл.

Устав хохотать над собственными шутками, он бросает пакеты с подарками и идёт ко мне.

Закрываю глаза и откидываюсь на стену. Он меня раздражает. Когда-то давно я его любила, но теперь настолько уверилась в своём ошибочном чувстве, что просто не могу видеть. Но Тимофей почему-то никак не может успокоиться. Он садится на корточки и касается моих ног.

Убираю их под стол.

— Тима, пожалуйста, уходи.

— Катя, давай снова попробуем, а?

Не могу, устала, хочу уже лечь спать. Хоть вечером и спала, пока Никита салаты резал, всё равно хочу в кровать. Да и Есеньку надо укладывать. Она малая ещё совсем, не понимает, что тетя Катя выдохлась. Но мы с ребятами за этот год так сроднились, что я ни минуты не думала, с кем встречать Новый год. К тому же Никита очень вырос, возмужал. Смирился с тем, что судьба ему даровала, и успокоился. Я очень им горжусь.

А вот Тимофей мне совсем не нужен. То, чем он мне всегда нравился, сейчас буквально вызывает аллергическую реакцию. А мне этого нельзя. Моей Сашеньке сейчас только всё самое лучшее.

— Тима, ты глаза раскрой и ещё раз на меня взгляни. Я на последнем месяце беременности. Поздно, Тима. Ты сам виноват. Когда я просила у тебя ребёночка, ты мне что сказал? Что ты чайлдфри!

— Я просто испугался! Никакой я не фри. Я не думал, что всё будет так быстро.

— Нам по тридцатке, Тима, какое быстро?

— А ты! Ты! Не могла подождать? Под буржуя легла! Не могу этого простить, не могу! Прибил бы, если бы не была беременная.

— Если не можешь, так иди, пожалуйста, домой. У тебя ведь даже девушка есть, что ты здесь забыл?

— Есть. Она меня любит, не то что ты, Катя. А я к племянникам пришёл. Разве не имею права? Ты не можешь мне запретить.

И смотрит прямо в глаза и как будто ищет в них что-то.

Я отворачиваюсь.

Он подхватывается с пола, зарывается руками в волосы, ходит туда-сюда. Наверное, эти позы и эмоции он подсмотрел у актёров на сцене. Когда-то он провалил экзамены в театральный институт, но идея стать звездой постановок его не отпустила, и он по-прежнему там. Вот только не на сцене, а под ней.

— Тима, у вас что, актрис нет красивых в театре? Влюбился бы уже в кого-то другого, раз Раиса твоя не вытягивает.

— Раю не тронь. Она хорошая.

— Да нет. Даже в мыслях не было.

В кухню заходит Никита. Улыбаюсь. Он молодец. Он за меня даже собственному дяде готов по голове настучать. Он хороший и добрый мальчик. А ещё по молодости импульсивный и горячий. Поэтому действует наверняка.

— Дядя Тима, спасибо вам за подарки, но вам пора идти.

Никита за год вымахал. И теперь выше своего родственника на голову. Поэтому очень забавно наблюдать, как он нависает над ним, защищая меня.

— Я сам решу, когда мне идти, Никита!

— Кате нельзя волноваться. Она беременная.

— Хватит мне напоминать, я и так вижу, — поджимает губы, смотрит на меня, как будто я чумой заболела.

Да куда ему чужого ребёнка? Он же ещё из подросткового возраста не вырос. Только «хочу» для Тимы имеет значение. Он человек неплохой. Но ему давно пора забыть обо мне.

— Тетя Катя, я хочу белый сок. Можно мне белый сок? — Проскальзывает девочка между двумя нахохлившимися представителями сильной половины человечества.

Они смотрят друг на друга, поставив руки на пояс. Выпятив грудь как петухи. Надеюсь, до драки не дойдет. Это не первый раз, когда Никита доказывает своему дяде, что тому не место рядом со мной. И я каждый раз их разнимаю. Я надеялась, что хоть в Новый год Тима оставит нас в покое.

— Хорошо, милая, я сейчас тебе молочка подогрею, а ты пока залезай в ванну. Надо помыться и лечь в кроватку. А утром под елкой Дед Мороз оставит тебе подарок. Если ты не ляжешь спать, то он не сможет прийти. Ещё надо угощение для него под елочкой оставить. Стаканчик молока и печенье. Ну и мандаринку для оленей.

Подмигиваю ей. Глажу по голове. Девочка душевно обнимает меня двумя ручками.

Маленький, милый, добрый ребёнок. Такой хороший и чистый.

— Тима, иди, пожалуйста, — обращаюсь к её дяде. — Спасибо за подарки. Я бы тоже легла уже. Устала.

Наши глаза с Тимофеем встречаются, он пыхтит. Никита давит на него грудью. Я не хочу, чтобы они ссорились, тем более из-за меня. Они ведь родственники. Мне от этого очень-очень грустно.

Открываю холодильник, спиной чувствую его взгляд.

Когда малышка убегает в ванную, а Никита возвращается в зал, чтобы сделать телевизор потише, Тимофей кидается ко мне и обнимает сзади, прижимаясь к спине.

— Прости, — трётся подбородком о шею. — И за Раю прости, и за чайлдфри, и за время потерянное. За всё прости, — горячо шепчет.