Глава 33

Я устала. Я очень хочу спать. Резко разворачиваюсь, захлопнув холодильник. Смотрю мимо бывшего. На стену. На часы. Не могу в глаза, не нужен он мне.

В печёнках уже сидит.

— Тима, я прошу тебя, я очень хочу, чтобы ты ушёл! — в сердцах произношу почти что криком. — И больше никогда меня не трогай. Мне неприятно. Я хочу, чтобы ты ушёл!

— Я тоже этого хочу! — звучит знакомый глубокий голос, и сердце тут же реагирует безумной трелью.

Как там говорят? Как Новый год встретишь, так его и проведёшь? Вышагивая будто по плацу Островский заставляет мою голову вжаться в плечи. Надеюсь, его никто из соседей не видел. За окном фейрверки и салюты. Люди празднуют. А ему в своем особняке не сидится.

Ну когда он успокоится? Девять месяцев прошло. Ну сколько можно?

Каждый его шаг бьёт по мозгам, как кулак по темечку.

Он останавливается в коридоре. Прёт на Тимофея. Смотрит на него как на насекомое, одновременно нахмурив брови и ухмыляясь.

Мне нужен покой, мне нужна тишина, мне важна моя Сашенька. Я не могу больше. Ну почему Платон не оставит нас в покое?

Лучше смотреть на декоративные огни разнообразных цветов и форм, чем в глаза, от которых моё сердце ноет, будто разорванное на куски.

Не могу… Как заставить себя не дышать? Кухня уже наполнилась ароматом его туалетной воды.

— С Новым годом, хозяйка! Может, помощь нужна в переезде? А то елку поставили, а коробки не разобрали. В твоём положении тяжёлое поднимать нельзя.

В его голосе столько жестокости и сарказма. Ну почему нельзя просто отречься от меня? Дать задний ход? Ну девяносто девять и девять процентов мужиков уже отмахнулись бы от сумасшедшей бабы, которая отказывается от отношений с генеральным директором.

— Платон Андреевич, и вас я очень прошу уйти. С Новым годом, с новым счастьем. Мы с детьми собираемся лечь спать.

Ну почему никто не догадался закрыть за Тимофеем дверь? Может быть, тогда Платон не зашёл бы сюда так просто. Мне же нельзя волноваться, сейчас рожу прямо здесь. Будут знать.

Оборачиваюсь, встречаюсь с ним глазами. Он смотрит, как и прежде, как и всегда смотрел. А я стараюсь не смотреть вовсе. Борюсь из последних сил.

— Катя, я принёс подарки.

— Спасибо, не стоило.

— Значит, не стоило? — хрипит.

Снова утыкаюсь лицом в стекло. И обнимаю живот, чтобы только не видеть до боли родное лицо. Эти губы, этот мужественный профиль, дерзкий излом между бровями и брутальную ямочку на подбородке. Глаза. Красивые, глубокие, родные.

Оживает Тимоша, ставший свидетелем нашей странной сцены.

— Вот видишь, Андреевич, дама нас обоих не хочет видеть. Так что выходим по одному, согласно купленным билетам.

Легонько оборачиваюсь. Через плечо. Совсем чуть-чуть. Всё это время Платон смотрит только на меня. Я стараюсь отвернуться, отойти подальше, руками держу живот, а он не отводит глаз. И мне от этого уже не холодно, как обычно, а жарко.

Закрываю Сашеньку от всего мира. — Действительно.

Мне не нравится его стальной голос. Разворачиваюсь к ним лицом. Вижу, что Платон наступает на Тимофея. Недобро улыбается, упёршись в него острым взглядом. Впервые смотрит не на меня, а только на него.

— Действительно, — повторяется, — ты прав, — щурится, и складка на лбу становится ещё глубже. — Дама нас обоих выгоняет. Только ты при этом распускаешь руки. Лапаешь мать моего ребёнка, хотя я тебя уже тысячу раз посылал и даже с лестницы спускал, но ты какой-то тупой.

Неожиданно вскрикиваю, потому что Платон бьёт Тимофея лбом. Таранит. Но упасть не даёт, хватает за грудки. Держит, срывая зло.

— Не уйдёшь отсюда прямо сейчас, я тебя кастрирую, понял? — говорит быстро, упорно и очень жёстко.

Тимофея перекашивает. Шапка Деда Мороза летит на пол.

Как же я устала от всего этого. Ну почему у меня всё так ужасно?

— Всё понял, как же не понять!

Они дышат друг другу в лицо. И Тима сжимает губы. Затем скидывает руки Платона. Они как два барана. Только Платон крупнее и явно гораздо сильнее.

А я не могу на это смотреть и быстро обхожу их обоих, пробегаю через зал. Никита и Есенька сидят за столом, брат и сестра, молча обнявшись, ждут конца спектакля.

Сажусь на кровать в спальне. Дышу как можно чаще. Это успокаивает. Надеюсь, что Платон тоже уйдёт. Но он заходит в спальню.

— Он ушёл и больше тебя не тронет.

— Платон, я прошу тебя.... Спасибо за подарки. Мне надо отдохнуть. Я плохо себя чувствую.

Сознательно смотрю на свои руки. Не поднимаю на него глаз. Нельзя.

А он стоит. Долго, упорно.

Не выдерживаю. Краешком взгляда цепляю фигуру в проёме, освещённую ёлочными фонариками. Ну что же ты такой упёртый-то, Островский? Ну почему не можешь просто забыть?

— Знаешь, Катя, я прожил достаточно долго, но такого ещё не встречал. Девять месяцев ты меня мучаешь. Но я не понимаю за что.

— Я не мучаю вас, Платон Андреевич. Я вам сто раз говорила, что мне нужен был только ребёнок. Я вам благодарна, я вам деньги предлагала, но вы не берёте. Мне не нужен мужчина. Я хочу быть одна.

Искоса снова цепляю его взглядом. Он такой красивый, с ума сойти. Глаза горят, так что внутри сердце аж подпрыгивает. Обнимаю живот. А он прикусывает верхнюю губу, продолжая держаться на расстоянии и сканировать меня. Изучать, пронизывать. И, когда я снова смотрю на него боковым зрением, он отводит взгляд, опять, ничего не понимая, сжимает зубы.

— Что случилось, Катя? Объясни мне! Мы сделали ребёнка. Тебе было хорошо, ты не притворялась, тебе понравилось. Я уехал в командировку, в долгосрочную, я не спорю, но так надо было для развития нашего филиала, я там пахал как проклятый, я там даже нигде не был, офис — койка в гостинице и снова офис, а потом вернулся, и ты… У нас не может быть секретов, Катюша, мы ведь будущие родители. Что тогда случилось? Ты резко отдалилась. И замкнулась в себе.

— Ничего не случилось, всё хорошо. Вы ни в чем не виноваты, Платон Андреевич, просто вы хотите продолжения наших отношений, а я — нет. Я хочу просто ребёнка. Сразу об этом шла речь.

Зажмуриваюсь, встаю. Я не включила свет нарочно, потому что, если включила бы, он бы увидел, что я уже плачу.

— Катя, пожалуйста. Что произошло?

— Ничего не произошло. Вы мне просто не нравитесь.

Снова подхожу к окну, забиваюсь в угол. Вздрагиваю, от взрывов петард во дворе. Ненавижу эти фейерверки.

— Не нравлюсь?

Подходит сзади, сжимает плечи. Мнёт, прижимает к себе. Горячо дышит в шею. Почти так же, как делал это Тимофей. Только с первым это было противно, а сейчас рыдать хочется… от безысходности.

— Если я тебе не нравлюсь, почему ты вся дрожишь?

— Боюсь вас, Платон Андреевич, и в сотый раз прошу уйти.