Глава 36

Катя

Новогодние праздники самые веселые, но в этом году мне совсем не радостно и хочется плакать. Моя мечта потихоньку сбывается, а ощущения полного счастья нет. Облизываю заледеневшие губы. Закрываю глаза и вижу его, Платона, открываю — и снова родной, любимый силуэт. Говорят, чтобы в кого-то влюбиться, нужно время. А мне кажется, что я его любила всегда. Все эти годы, когда работала в соседнем здании и иногда видела, как он выходит из офиса и садится в свою машину, как выступает на общем собрании, как важно расхаживает в цеху, на фабрике, дегустируя очередной новый вид шоколадных конфет.

Просто не понимала этого.

Я и сейчас жду новостей о «Минотавре» и в интернете выискиваю видео с Островским. Я боюсь Платона не потому, что опасаюсь, будто он сделает мне что-то плохое, а оттого что мне тяжело его отталкивать. Наш гендиректор забрал себе моё сердце. Схватил и не отдаёт.

Ну вот. На глаза снова наворачиваются слёзы. Мне было бы легче, если бы он стал с кем-то встречаться…

Вру. Я так только думаю, на самом деле было бы очень больно.

Я хотела только ребёнка, а в итоге полюбила того, с кем не могу быть. Разве это справедливо? Ну за что мне эта напасть?

Боюсь отходить далеко от дома. Роды могут начаться в любую минуту. В любой момент наша Сашенька может появиться на свет. Мне нельзя плакать. Я должна думать не только о своих чувствах, но и сохранности ребёнка.

Тяну носом свежий воздух. Пахнет снегом. Лёгкий морозец. Погода хорошая. Есенька обожает кататься с горки. Стою на мосту, вернее, у самого края. Детишки скатываются с возвышенности на санках и ледянках. Уже темнеет. На город опускается сумрак, пора идти домой, но им так весело, они хохочут и, подмигнув мне, снова скатываются с горы.

Держусь как могу. Главное — Сашенька. А Платон ещё найдет своё счастье.

— Здравствуйте, Екатерина Геннадьевна.

Узнала голос. Ненавижу! Вздрагиваю, ноги сползают. Я стала такая неуклюжая, что едва не скатываюсь вниз. Цепкие руки-клешни останавливают, не дают упасть, но удерживают на грани.

Нарочно над самым обрывом.

— Одно неверное движение, Екатерина Геннадьевна, и ребёнка у тебя нет. Скатишься с этой горы — и пиши пропало. Даст бог, не свернёшь себе шею.

— Когда вы оставите меня в покое? Я же сделала всё, что вы просили. Я с ним не поддерживаю отношения.

Больше не могу останавливать слёзы. Они сами катятся по щекам.

— Катенька, ты даже не представляешь, как же хорошо иметь сестру, работающую в инфекционной больнице. Помнишь, в самом начале, когда ты только забеременела от этого скота, когда по всей организации пошли слухи, что у вас роман, он чуть не сдох от тяжелой кишечной инфекции? Моих рук дело. Как же приятно ощущать себя богом. Но ты усвоила урок, молодец. А то ведь там у них в больнице много разной гадости, достаточно подсунуть его секретарше правильную еду — и нет твоего Платоши. Издох.

Жмурюсь сильно-сильно. До боли. И очень боюсь свалиться. Моя Сашенька…

— Когда это закончится?!

— Когда я захочу, Катюш.

Цепкие руки продолжают держать. Я боюсь за ребёнка, я боюсь упасть. Реву, пытаюсь, схватиться за перила. Мне кажется, у меня начинает болеть живот. Мой малыш. Моя доченька.

— А помнишь брата его недоразвитого без царя в голове? Как его чуть машина не сбила?

Сглатываю комок в горле.

— И это тоже из-за тебя. Ты тогда решила-таки поговорить со своим Платоном. Но не случилось. Я преподал тебе ещё один урок. Пьяный таксист всего за пару тысяч согласился шугануть пришибленного Бронислава. Катя, Катерина, Катюша, не играй с судьбой. Если ты пойдешь к Островскому, то что-то случится с его братом. Разве Платон это простит? Забудет? Конечно нет. Он только бурчит на него, а на деле обожает. Не быть вам вместе с Платоном Андреевичем, не судьба.

— Вячеслав Викторович, дайте мне отойти от края.

От страха задыхаюсь. Я боюсь, что он толкнет меня. Он не раз говорил, что навредит мне и ребёнку, если я не буду держаться от Платона подальше. А моя Сашенька, она для меня самое важное. Я так хочу ребёнка.

Горов работает в «Минотавре» всю жизнь, он должен был стать генеральным директором, но там, наверху, решили иначе и выбрали молодого и перспективного Островского. И Горов, заместитель Платона по коммерческим вопросам, так и остался не у дел. В десятый раз подряд. Старый пень на побегушках.

Я даже писала заявление в полицию, но ничем это не закончилось, потому что прямых доказательств у меня нет, а лишиться ребёнка для меня страшнее всего. И Платону я сказать не могу. Боюсь. Этот Горов отбитый на всю башку, а я в таком беззащитном состоянии, что достаточно хорошо толкнуть меня или ударить в живот.

Я так мечтала о детях. Если Горов что-то мне сделает, то какая мне разница, накажут его или нет? А каждый раз, когда Платон пытается со мной сблизиться, Горов тут же появляется на горизонте. Следит, наверное, с него станется.

— Катя, Катенька, Катюша, я же от тебя без ума. Я за тебя даже дрался. Помнишь, на корпоративе на Восьмое марта. Когда ты так великолепно играла на фортепиано. Мне сразу не понравилось, как этот мерзавец на тебя смотрит.

— Мы танцевали всего один раз, Вячеслав Викторович, — хриплю, не узнавая свой голос.

— Так и дрался я всего один раз в жизни. За тебя. Я почувствовал. Между нами пробежала искра, Катюш.

— Неправда.

— Не спорь! — Дёргает.

Разворачивает к себе лицом. Тычется толстой мордой в мою шею, между шарфом и волосами. Ненавижу его хитрые свинячьи глазки.

— Этого достаточно, Катюш. Я давно такого не чувствовал. Дети выросли, жена старая, надоевшая. А ты… Ты богиня, Катя. Как в руках тебя ощутил, так будто жить начал. А потом ты с ним, с этим куском говна, да ещё и забеременела от него. Не прощу, он мне вечно всё портит.

— Отпустите меня.

— Дура ты! Я тебе сотню раз говорил: попробуешь ему рассказать о том, что я не даю вам вместе быть, я его покалечу или совсем прибью. Я могу, мне не впадлу, я же тебе говорил, у меня такие анализы, что мне терять уже нечего. Больше пяти лет всё равно не проживу, но и козлу твоему жить счастливо не дам. Да и по мужской части пока всё отлично. Смогу тебя, что называется, впечатлить.

— Пустите!

— Не пустите, а пусти, не выкай мне, — осматривает с ног до головы, — пузатых не люблю. Ты, конечно, всё равно красивая, но лучше после.

Со всей силы жмётся к моим губам. Противно. Скривившись, отворачиваюсь.

— Родишь и разберёмся. Сблизимся. Я в этом плане ещё о-го-го!

Отпускает. Едва успеваю схватиться за перила и не покатиться кубарем вниз. Дышу!

Никита и Есения играют у подножия горки в снежки, катаются в сугробах. Наверх не смотрят. Горов быстро садится в машину и уезжает.

А я плачу. Сильно. Горько. От души. Ну за что мне это?