Глава 37

Платон

Бронислав сползает с дивана и, обогнув стол, становится напротив меня и двух девок. Поднимает руку с телефоном. Целится камерой прямо в нас.

Слава богу, он всё ещё одет. А то мало ли.

Его девка неожиданно льнёт ко мне. И Вера, или как её там, тоже лепится к моему боку, только с другой стороны. Ерунда и бессмыслица. Отпихиваю, но Броня успевает.

— Улыбаемся! — командует брат. — Нужно обязательно сделать фото! Коллективное, что называется, и на память. За встречу друзей.

Закатываю глаза. В деревянном ящике с бархатной крышкой я видел таких друзей. Моё терпение лопается. Всё. Разгульный Платон кончился. От переизбытка запаха вонючих палочек я начинаю звереть.

— Броня, хватит! Концерт окончен, собираемся! — Скидываю с колен девицу, которая как-то очень незаметно уже умудрилась вцепиться в мою шею.

Пиявка класса кольчатых червей. Совсем меня не знает, а лезет как к родному. Противно. Надоело делать вид, что я в восторге от всего этого. Что мне весело и хорошо. Не моё. Неинтересно. Даже больше скажу — бесит!

Встаю, делаю несколько шагов в сторону оконного проёма, отдёргиваю плотную ткань штор. В нос ударяет густой запах пыли. Подкатывает рвотный рефлекс. Как же я не выношу неряшливых женщин.

— Как у вас тут окно открывается? — Дёргаю раму, едва не оторвав ручку.

Псевдо-Катя психует и, подобрав полы своего богатого халата, старается оттолкнуть меня от окна. В прямом смысле пихается. А я, не обращая на неё внимания, нечаянно выламываю ручку с корнем. Держу в руках. Не соображу, как так вышло.

— Вот что ты наделал, Платон?! Просила же отойти! Её надо было приподнять, потом чуть наклонить и направо! Это же система! Как я теперь буду жить?

Непонятно, как она жила до этого.

— Система, значит?!

— Да! Система, Платон! Теперь вообще окно не открыть. Зачем вообще сюда припёрся со своей недовольной рожей? Всё ему не так и не нравится! Думаешь, я не вижу, как ты на нас высокомерно смотришь? Будто мы хуже тебя, Платон Андреевич! Думаешь, если генеральный директор крупного предприятия, начальство большое, так другие люди грязь? Мы, конечно, институтов не кончали, но тоже на кое-чего способны.

Удивлённо приподнимаю брови, поворачиваюсь к ржущему брату. Он так сильно смеётся. Просто обхохатывается. Всё ещё держу ручку от окна в руках.

— Я вам оплачу ремонт окна. — Кладу ручку на крышку пианино, стоящего у стены.

Достаю бумажник. Выкладываю крупную купюру, прижимаю её отвалившейся ручкой. Обычно налички нет, но сегодня снял для дела и, как видно, не зря. А Броня смеётся.

Кажется, на всех эти палочки-вонючки действуют по-разному. Вон Вера стала агрессивной, Броня ржёт, а его партнёрша завалилась на бок и спит. Интересно, это вообще нормально?! Она хоть дышит? Сероватая какая-то.

— Бронислав, мы должны найти выход из этого места.

— Если бы ты открыл окно, Платон, завеса тумана нам мешала бы меньше. — И снова ржёт, сгибаясь пополам.

— Я сломал окно, Броня, пойдём. Мне стыдно.

— У Веры такое лицо, будто ты сломал ей жизнь, а не окно.

— Опять ты меня впутал в какую-то муть. Неудобно.

— Я не могу. Я не могу перестать ржать, Платон. Ты безнадёжен и не в состоянии нормально провести вечер. Ты с ней даже не поцеловался.

Фу, ещё не хватало.

Но вернёмся к хозяйке дома. Глядя на то, что мы сваливаем, Вера раскрывается с новой стороны. Она оказывается не такой милашкой, какой себя преподносила во время танцев. И, утрачивая павлинью мягкость, мечется по квартире, грубо, как сваи на стройке, вбивая пятки в пол. Резко вырубает музыку, включает свет.

Смотри-ка, какая обидчивая мегера. Ой, сирена. А ещё при таком освещении всё теперь как на ладони и на лице видны огромные мешки под глазами. Не похожа она на Катю, ни капельки.

— Броня, обувайся. Мы уходим. Всё равно твоя подруга устала и спит. Может, ей скорую вызвать?

Девица выглядит странно. Похрюкивает во сне и лежит на боку, подоткнув ладошки под щёку. Ещё и слюна течёт.

— Не волнуйся, сейчас Вера приладит ручку к окну, и всё будет хорошо.

— Ну смотри сам. Твои друзья — твоя преступная группировка. Я же вроде взрослый человек, а повелся с какой-то шушерой. Хотя когда с тобой было иначе?

Направляюсь в коридор.

— Притащил ты меня, брат, в какое-то пристанище зла и пыли.

— Нормальные девчонки. С огоньком. Просто ты зануда и на Катерине своей помешан, вот и не можешь никак переключиться. А она в это время забыла, как тебя звать.

— Бесишь!

— Это ты меня бесишь. Вот был бы ты менее напряжённым, братец, мог бы жить полной жизнью, а так я уже и не знаю, чем тебе помочь.

— Жить как ты? Полной идиотизма жизнью? Кстати, почему ты сегодня не в своих уггах? Ботинки надел. Прям удивительно. Боишься ноги заморозить?

В подъезде спускаюсь по ступеням, держась за стены. Скорей бы на выход. Вырвавшись на улицу, дышу ртом и носом. Свежий воздух. Благодать.

Брат тоже дышит, причём опершись руками на колени. Мы как два хулигана, сбежавшие из соседского сада. Мне скоро сорок лет, а я маюсь какой-то дурью.

— Вот почему я никогда не остановлюсь на одной женщине. Потому что любовь превращает даже самых крутых мужчин в рохлей. Опять о Кате своей думаешь?

Игнорирую.

— А ты как покупал салаты в супермаркете, так и будешь всю жизнь есть всякое «г». У нас разное понятие о жизни, Броня.

Сажусь на лавку. Достаю телефон.

— Не вздумай даже, одиннадцать вечера, она наверняка уже спит.

На брата внимания не обращаю. Я как будто что-то чувствую. Сам не понимаю что. Я уже забыл и палки вонючие, и наряженных дур в квартире. Мне вдруг становится дико тошно, потому что вначале мой звонок сбрасывают. Потом перезванивает Никита. И шепчет мне в трубку:

— Платон Андреевич, я боюсь, что началось, ну это... эти, как их... ну роды. А она совсем не в себе.

Задним фоном слышу голос Кати. Он какой-то странный, будто загадочный, слышал, что у беременных такое бывает:

— Бли-ин, но почему именно сейчас, Сашенька? Так хочется поспать, ночь на дворе, ещё нужно поесть, отдохнуть. Может, посидишь ночку, а? А завтра с утра хоть во сколько выбирайся, Сашенька. С кем ты разговариваешь, Никита?

— С дядей Тимофеем! — врёт Никита, а я грубо выдираю из рук брата мобильный и, придерживая ухом свой телефон, начинаю вызывать по второму такси к её дому.

Сейчас я должен действовать очень чётко.

Осознаю. Я — дебил недоделанный. Знал же, что вот-вот. Ещё какие-то палки поехал нюхать. Собственный гонор важнее любимой женщины и общего ребёнка. Какая разница, как она ко мне относится? На кону их жизнь и здоровье.

— Где вы, Никита?

— Помоги мне расстелить пакет на сиденье, — опять слышу голос Кати.

О господи, что это значит?! Я ни разу не спрашивал сестру, как это всё происходит, ни в чем не участвовал. Зачем ей пакет? Ребёнок же должен быть в этих, как их, водах. У неё отошли воды? Это же значит, надо срочно вытягивать Сашу наружу? Получается, она сейчас там без воды, что ли? Она может вывалиться? Она дышит? Или как? Аж зубы сводит от страха.

Кошмар. Кровь стынет в жилах. Надо было думать не о том, любит ли меня Катерина, а прочитать всё, что связано с деторождением. Как происходит этот процесс. Как и куда. Что там надо резать. Как тянуть. Как дышать. А если она не успеет до роддома, они все умрут? Меня аж колотит.

— Куда вы едете?! — истошно. — Никита? А девочка тоже с вами?! Ну твоя сестра.

У меня когда проверка министерская была, я не так сильно волновался. А сейчас просто как дебил последний. Отупел в край. Если с ребёнком или Катей, не дай бог, что-то случится, я же чокнусь.

— Ну конечно, она с нами в такси, пришлось без кресла вызвать, чтобы быстрее, куда же мы нашу Есению денем? — шепчет Никита, добавляя отвратительное: — Дядя Тима.

Закрываю глаза и хриплым голосом раненого носорога прошу только об одном: сказать мне номер роддома. Я буду там. С ними. Пусть выгоняет. По фигу.

И, пока разбираюсь с такси для нас с Броней, снова слышу Катин голос:

— Мужчина, — это она водителю, — да не переживайте вы так, время есть, в машине не должна родить. Наверное.