Глава 38

Катя

Горов перепугал меня до смерти. Оказавшись с ним на горке, я всерьёз опасалась, что старый пердун столкнет меня вниз. Но в этот раз, к счастью, обошлось. И я как могу успокаиваю себя. Да, возможно, я неправа, и надо было за девять месяцев найти какой-то выход из этой жуткой ситуации. Но весь мир сконцентрировался только на одном, главном — выносить Сашеньку. И Горов для меня сейчас всего лишь навязчивая муха. Не хочу, не буду, не желаю о нём думать. Когда я рожу, я решу, что с этим можно сделать. Пока же я слишком беспомощна. У меня отёки, бесконечные походы в туалет и проступившие на ногах вены.

Пытаюсь не думать о его грязных словах. Гоню от себя дурные мысли. Разговариваю с животом. Глажу его и улюлюкаю. Так лучше всего. Это отвлекает.

Тем же вечером ловлю себя на мысли, что не могу уснуть. Странное чувство. Закрываю глаза, а они автоматом открываются, словно выпила крепкий кофе или энергетик из баночки. Сижу в телефоне, читаю книжку, причём спать хочу, но никак не получается.

На часах одиннадцать, и я отчётливо понимаю: что-то не так.

Схватки. У меня уже были тренировочные, я даже в роддом ездила, но эти какие-то более ощутимые и глубокие.

Неделю назад я уже каталась в больницу, откуда меня отправили домой, очень не хочется повторять то же самое и выглядеть неадекватной беременяшкой. Поэтому я не собираю вещи и не вызываю скорую. Боюсь повторения. Вдруг опять показалось.

Я сама не своя. Хоть и уговариваю себя, на самом деле мне всё ещё дурно от встречи со старым шантажистом. Но не это важно, я должна беспокоиться только о ребёнке. Ничто не имеет значения, кроме Саши.

Схватки усиливаются. Но я отношусь к ним философски. Это ведь природа. Всё будет хорошо.

Рассуждая таким образом, продолжаю лежать на кровати, отворачиваюсь к стенке. Схватки не прекращаются, а наступают с новой и новой силой. Вспоминаю считалочку, интервал по десять минут. Смесь страха, тревоги и трепета делает меня дурочкой. Голова затуманивается. В неё лезут дурацкие мысли. Не осознаю, что параллельно болтаю с Никитой, который, несмотря на юность, собран и паникует про себя. Слишком много переживаний за эти месяцы.

— Катюша, давай в роддом, а? Пусть лучше выгонят, чем я буду принимать у тебя роды на диване.

Ничего не отвечаю. Рассматриваю стенку. Мне нравятся эти новые, непривычные обои. Веду по ним пальчиком, а Никита с кем-то общается по телефону. Хочу, чтобы это был Платон. Я боюсь за него. И между тем скучаю. А ещё мне ужасно не хватает совместных минут, как бывает у всех беременных женщин с отцами их детей. Мечтаю, чтобы Платон положил руку на живот и услышал, как толкается его доченька.

— Не хочу сейчас в роддом, Никит. Там злые и вредные женщины. А мне нужна любовь.

Снова разговариваю с животом. Прошу Сашеньку посидеть до утра. Никита говорит с Тимофеем. Не хочу его, хочу Платона.

Обнимаю живот. Но недаром говорят: ребёнок сам выбирает время, когда родиться. Опускаю ноги на ковёр, понимаю, что хочу в туалет по-маленькому, встаю и чувствую, как резко отошли воды. Всегда боялась пропустить это, но, кажется, такое просмотреть практически невозможно. Воды светлые, хорошие, чистые.

Пугаюсь. Быстренько убираюсь, дышу глубоко и плотно, боюсь, но держусь. Ополоснувшись в душе, собираюсь, но почему-то беру не все вещи, которые собиралась взять, а только самое необходимое. Не знаю, отчего я так делаю. Ведь если у меня отошли воды, то сразу понятно — еду рожать. На меня нападает паника.

Кладу с собой тапки, шапочку и носочки для малышки, небольшое полотенце, жидкое мыло, пюре «Агуша» в пакетах, фигурку от киндера. Она со мной всегда и приносит удачу. Бред какой-то. Но собрать мысли в кучу не получается. Есения сидит на тумбе в коридоре и рыдает, повторяя одно и то же: что всё это плохо и не к добру. Я не соображаю, что надо делать. Одеваюсь и отчего-то взываю вместо скорой такси.

Целенаправленно едем в тот же роддом, в котором лежала до этого. Во мне смешаны паника, волнение и радость, что наконец-то я рожу Сашеньку, но я жутко боюсь родов. В приёмном покое одна пара, они обнимаются. Я завидую.

Захожу в акушерский пост, стучась и запинаясь, мол, так и так, схватки, воды отошли, я приехала рожать. А мне предлагают подождать.

Подождать?! Перевести дух? Чего? Я боюсь! А если они не успеют вытащить Сашу, и она там задохнётся? Я что-то такое помню, что какое-то время у нас с ней есть. Но я напрочь забыла всё, что говорили на курсах для беременных. Даже отчество своё забыла.

И тут в холле. Вдруг. Появляется Платон.

Мои глаза округляются. От неожиданности сердце барабанит как ненормальное. Волнуюсь. Щёки горят. Пугаюсь и радуюсь одновременно. Горов же не может знать, когда мне надо рожать? А если следит? Видел Платона? Снова будет угрожать? Снова гнать Платона прочь? Закрываю глаза, мотаю головой.

Я так устала. Боюсь. Ругаю себя. Дура я. Какая же я дура. Надо было ему сразу сказать. А он молодец. Ничего его не берёт. Всё равно с нами. Со мной и Сашенькой.

Платон садится рядом, хватает мою руку. Жмёт до боли. Смотрит тяжёлыми взглядом. Долго и внимательно, пронзительно. Привычно хмурит брови. Обожаю. И… Кривлюсь от очередной схватки.

— Что нужно делать? — хрипит Платон, очевидно растерявшись.

Он тоже в первый раз. И ничего не знает о родах.

— Я не знаю, — улыбаюсь. — Хочется есть. Причем сильно, но я читала, что вроде бы нельзя есть перед родами, вырвет. Но, с другой стороны, Платон, если я очень долго буду рожать, опухну с голоду. У меня есть «Агуша».

— Кто? Кто такой? Я его знаю? Это друг Никиты? — конкретно так тупит мой дорогой генеральный директор.

— Фруктовое пюре, — смеюсь, но охаю от боли. — Голод никуда не пропадёт, но «червячка заморю».

Платон кивает. И снова хмурится. Старается быть жёстким. Поддерживать.

Никита грустно смеётся, он тоже переживает:

— Платон Андреевич, вы такой бледный, будто сами рожать собираетесь.

А в холл в это время входит Броня. Здоровается. Поджимает губы. Знаю, он меня теперь недолюбливает. Всё из-за того, что я гоню его брата. Но накатывает очередная схватка. И я жмурюсь от боли.

— Чего тебе? Домой иди! Сейчас мне некогда с тобой ругаться.

— Прекрати. Я всё понял.

— Что ты понял? Что в тапках зимой холодно?

— Что не всё выглядит так, как оно есть на самом деле.

Платон вытирает проступивший на лице пот. Тяжело вздохнув, подрывается, ломится в дверь к медперсоналу. Пытается всех раскидать, поломать, разогнать и уволить. Мой любимый генеральный. Никого бы не хотела сейчас видеть, кроме него.

Как я могла отправлять его когда-то, к кому-то, если так сильно нуждаюсь в нём?

Благодаря Платону меня сажают на датчик КТГ. Медсестра приемного всячески пытается убедить, что у меня нет схваток и всё это мне только кажется. Опять тренировочные. Это ужасно бесит. Островский добивается того, чтобы ко мне спустился врач, я взбираюсь на кресло и доктор объявляет, что действительно отошли воды, но раскрытия нет, поэтому будем ждать медсестру, которая меня оформит. Она как раз отправилась сопровождать наверх, в родильное отделение, ту самую роженицу, чьи объятия с мужем вызвали у меня приступ зависти между схваток.

Но я уже не понимаю слов. Какая роженица, какая медсестра? В голове зудит только одно - меня просят подождать.

Ждать?! Опять ждать?! Но я не могу ждать! Я рожаю!

Гормоны шкалят. Жалко всех, ну и себя в первую очередь, едва сдерживаю слёзы.

Видимо, очень заметна дрожь в моём голосе и тремор в руках, да и весь мой вид даёт понять, что мне ужас как страшно от неизвестности и неизбежности предстоящего жутчайшего «мероприятия».

Нас просят подождать в коридоре. Шутят над моей внушительной группой поддержки: мальчик, девочка и два взрослых дяди. И все переживают вместе со мной. Бледные и лязгающие зубами.

Не могу сдержаться и начинаю выть как белуга. Хотела тихонько вытереть слёзы, чтобы никто и не заметил, но не тут-то было. Совсем раскисла.

Платон жалеет. Но тоже на взводе, ходит туда-сюда, пытаясь опять кого-то вызвать и хоть что-то выяснить. А Броня вдруг присаживается передо мной на корточки:

— Катя, прости меня, пожалуйста.

Платон берёт его за локоть и пытается оттащить.

— Сейчас не время и не место. Ты видишь, ей плохо. Хватит успокаивать совесть.

Но Броня не слышит брата.

— Я хотел помочь Платону, Катюш, а в итоге делал всё не так. Говорил всё не то. Я дурак.

Шмыгаю носом. Плевать мне на то, что он там делал. Реву сильнее.

— Ну ты чего-о, Катюша? Малышка всё чувствует, не переживай, думай о том, что скоро её обнимешь.

Не могу больше. Всё, что я копила эти девять месяцев: непонятные отношения с Платоном, вонючий зам и его угрозы, страх и опасения, одиночество — всё это лезет наружу.

— Я переживаю, что у меня воды отошли, а вдруг там что-то не так, а они даже УЗИ не делают, — выпаливаю с истерическим заиканием и хрюканьем. — И, мне кажется, я давно не чувствую шевеления.

— Сейчас будет УЗИ! — Бросается в бой Платон и по новой ломится в кабинеты.

— Так, отставить, Катерина. — Снова выходит врач, не знаю, чем им угрожает Платон, когда заскакивает во все эти комнаты, но они вроде стараются. — КТГ у вас в норме, воды светлые. Ребенок затих, готовится выходить. Воды полностью отойти не могут, часть их остаётся с малышом. Мы за этим наблюдаем. Всё будет хорошо.

— Всё будет хорошо! — повторяет бледный как простыня Никита и на секунду отключается, теряя сознание.

То ли от страха, то ли от усталости и недосыпа. Есеня лупит брата по голове. Он дёргается и открывает глаза. Кошмар, меня ужасно нервирует, что все вокруг боятся сильнее, чем я. Мне это не помогает. Они должны говорить, что всё это ерунда и не страшно.

— Надо вот так делать. — Броня садится обратно на лавку, выпрямляет спину, держится очень ровно и начинает громко, театрально, дурно наигранно хрипеть: — Глубокий вдох и долгий выдох, Катя, через рот. Выпускай свой воздух до предела, чтобы в конце выдоха напрягся брюшной пресс. Это мощное диафрагмальное дыхание, направленное в область малого таза, к матке с придатками, по ходу движения нашего долгожданного малыша. Вот эти движения, — водит он руками и сопит ещё громче, — помогают плоду идти по родовым путям. Двигаться навстречу свету и счастью в виде его родственников, то бишь нас.

Встаю и, согнувшись, держусь за стену, встречая очередную схватку.

— Можно я его прибью? — произношу с перекошенным лицом.

— Нужно, Катюшенька, нужно, — отвечает Платон и снова мечется туда-сюда по коридору.