Глава 40

После того как Сашенька появляется на свет, следом идёт напряженное молчание. Я откидываю голову назад. Чуть прикрыв веки и сжав челюсти, жду. Выдыхаю с облегчением лишь тогда, когда нашу с Платоном доченьку поднимают вверх и она начинает громко, истошно орать. И это ни с чем не сравнимый звук. Настоящая музыка для моих ушей, ради этого стоило столько выдержать. Совсем ещё маленькая, золотая моя, самая лучшая в мире малышка. Наша первая встреча.

Какое же это всё-таки счастье. Не зря я так долго мечтала об этом.

Настоящее, живое, пульсирующее чудо, просто до слёз в глазах. Сашеньку обтирают, показывают её пол, акцентируя внимание на том, что она действительно девочка. Задирают мою цветастую сорочку и кладут малышку на живот и грудь, для создания неповторимого контакта кожа к коже. Я настолько захвачена моментом, что не могу дышать ровно, дрожу, инстинктивно и отчаянно хватаю воздух ртом. Испытываю головокружение.

Меня трясёт от восторга, адреналина и осознания того, что в моих руках настоящее диво, золото и наше с Платоном волшебство. Ликование охватывает с головы до пят.

Сашуля похожа на папу, только гораздо красивее. И это чудесно. Девочка должна быть похожа на отца. Говорят, тогда в жизни она будет очень и очень счастливой.

Маленькая, крошечная, глазастенькая Саша приоткрывает веки, начинает моргать и слегка щуриться от яркого света люминесцентных ламп. Наша с Островским очаровательная доченька впервые заглядывает мне прямо в глаза. И от этого сердце заходится галопом. У моей дочери голубой цвет глаз. Смотрю на неё и вижу васильковые поля невероятной красоты. Буквально задыхаюсь от ни на что не похожей, чистой, бездонной любви. Это ощущение не помещается у меня в груди. Оно просто огромное.

Моя малышка. Моя мечта. Мой ребёнок к Новому году. Не могу сдержать усмешку радости, смешанной со слезами. А врачи говорили, что не получится. Что не смогу зачать и выносить. А дочка у меня на руках. Моя ягодка. И это непередаваемое чувство. Ведь позади столько боли, страданий и страха. И вот оно блаженство — моя маленькая прелесть забавно причмокивает губами и хмурится, как будто злится, что её достали из тёплого маминого живота. Милашка поднимает ручки и ножки. Она сильнее меня. Её собственная мамочка от изнеможения не может даже пошевелиться, руки-ноги словно ватные, почти не чувствуются. Смотрю на нашу Сашеньку, и по всему телу бегут приятные мурашки.

Мне перерезают пуповину, к счастью, это делает не Платон, а врач, принявший роды. Вспоминаю шутку Брони про то, что именно Островский должен был это сделать. И тут же понимаю, что благодарна Платону за то, что, имея все возможности, он не стал ломиться сюда за деньги. Мне бы этого не хотелось. Наверное, я старомодная. Всё же, в моем понимании, рождение ребёнка — это сугубо женское дело. А для неподготовленного мужчины — жуткий стресс. Страшно представить, что Платон увидел бы меня такой: измученной, грязной, в раскорячку. В этом плане каждая женщина и каждая пара вольны поступать, как пожелают. И, пережив всё это, я ещё раз убедилась в верности своего мнения. Пусть любимый мужчина по старинке встретит меня на крыльце с цветами. По крайней мере, я надеюсь на это.

Дочку на время забирают на соседний стол, взвешивают и измеряют параметры, определяют суммарный показатель по шкале Апгар. Саше ставят девятку, а меня просят ещё немного потужиться.

О чём они говорят? Они шутят? У меня аж сердце останавливается. Ещё тужиться?! В шоке смотрю на врачей, даже рот открываю как в мультиках, но ослушаться, конечно, не смею. Сил нет вообще. Кажется, ещё немного, и я отброшу коньки.

Как оказалось, тужиться надо было для того, чтобы вышел послед. Ох, а я уж подумала, что у нас с Платоном будет ещё один ребёнок и его просто не заметили на УЗИ. Медсестра улыбается моей из последних сил вылепленной вялой шутке. Медперсонал с азартом интересуется, хочу ли я забрать себе плаценту? У меня это вызывает приступ полудохлого смеха. Если только преподнести в качестве презента Сашкиному дядьке. Когда приду в себя, найду в интернет-браузере фотографию плаценты и продемонстрирую этот снимок Брониславу, сообщив, что конкретно хотела ему подарить. Ибо его последним сообщением было: «Роды — это не так уж и страшно, Катюша, не драматизируй. Верю в тебя, ты справишься!» Подарить бы ему настоящую плаценту в подарочном пакете. Уверена, он бы тут же грохнулся, потеряв сознание. Квёло улыбаюсь, уже не контролируя ситуацию.

Кажется, с меня снимают все датчики и катетер. После напряжённых схваток на моей голове образовался огромный колтун, и я не представляю, как смогу его расчесать. И вообще, хотелось бы помыться, переодеться, привести себя в порядок. Правда, где взять на это сил, не знаю. А ещё вдруг дико хочется есть, и, пожалуй, «Агуша» с этой потребностью не справится.

В этот момент дочь снова кладут мне на живот. Я повторно любуюсь Сашей, не в состоянии оторваться от её чудесного личика. И уже ничто не имеет никакого значения. Голод и забота о себе отходят на второй план. У меня самый лучший и красивый ребёнок в мире. Сашеньку уже запеленали, и я прикладываю её к груди, к которой она благополучно присасывается. Совершенно новое впечатление. Какое-то неземное единство с собственным дитём. Незабываемое чувство: все страхи, боль, слёзы, переживания позади, впереди ждёт целая жизнь и все прелести материнства. А ещё Платон.

И после разного рода волокиты, каких-то бумажек, продолжительных разговоров с врачами о состоянии здоровья, моего и ребёнка, моих слов благодарности и слёз счастья, нас малышкой «переложили» на кровать-каталку и повезли по коридорам, подняли на лифте в послеродовую палату.

Вот такой счастливый финал моей беременности. Хотя нет. Это не всё. Ведь был же ещё видеозвонок, когда наш папа впервые увидел свою доченьку. Великий и ужасный генеральный директор производственного объединения «Менотавр» вначале замер, как будто забыл весь алфавит разом, для чего нужны все эти буквы и как вообще они складываются в слова. Затем взял себя в руки. Привычно нахмурился. Сурово поиграл скулами и… И неуклюже улыбнулся, когда Сашенька забавно икнула в экран. Могу поспорить на что угодно — в этот самый момент Платон Андреевич Островский очень сильно влюбился.

Причём с первого взгляда.