Глава 42

Горов спешит ко мне наперерез. Это что вообще значит? Включаю директора «Минотавра», планируя отчитать негодяя как следует. Нехорошо прогуливать работу. На крыльце роддома фотографируется следующая пара, а мы всё никак не уедем. В лицо дует промозглый зимний ветер. Зря я решил выпендриться и не надел шапку. Застёгиваю пальто до самого верха.

Вячеслав Викторович выглядит ещё лучше: пуховик нараспашку, шарф полуразмотан. Обычно прилизанные, седовато-чёрные пряди мотылюятся туда-сюда, как ободранный флаг на старом здании. Почему он сейчас не на рабочем месте? Если что-то срочное, можно просто позвонить. Ещё и прёт через сугробы как ржавый танкер. Может, ему пора на пенсию? Ничего не пойму. Новикова в командировке. Афанасенко на больничном. А Горов по городу полураздетый бегает. Уволю всех к чертям собачьим без выходного пособия.

Мой заместитель поднимает руку. К чему бы это? Сурово свожу брови, предположив, что Горов планирует поздороваться. Но лицо отнюдь не доброжелательное, даже наоборот. Кривое и сморщенное, будто от ненависти. Поднявшаяся метель не дает рассмотреть зама как следует, моргаю, всматриваясь в пелену мокрого снега. Движения Горова настораживают, они резкие, сумбурные, словно рваные. Что-то блестит в руках.

Нож?! Мозг не желает воспринимать информацию. Она какая-то дикая. И никак не хочет укладываться в голове. Он что? Совсем рехнулся? Упал с дивана и треснулся башкой? Сознание сковывает вид моего съехавшего с катушек заместителя по коммерческим вопросам, и я не успеваю.

Броня реагирует быстрее, грубо толкая Горова в снег. Это что за треш?

Горов бултыхается в сугробе и визжит о том, что я испортил ему жизнь. Дёргается на снегу, словно таракан, опрокинувшийся на спину. Все ещё в шоковом состоянии. Удивляюсь.

Это я-то ему жизнь испортил? Да у него одна из самых высоких зарплат в нашей организации. И премия каждый месяц. А ещё каждый год Горову достаются путёвки в санаторий. Броня толкает Горова снова, ногой перекатывает его по снегу. Тот сейчас похож на ковёр, который скрутили в рулон и вынесли на мороз, чтобы выбить и потоптать до чистого и свежего состояния.

— Вы видели, он споткнулся?! Дедушка упал! Ай-ай, как же неловко вышло. Брат, нет, ты видел?! Пожилой же человек упал, внимательнее надо быть, Вячеслав Викторович.

По уму, я должен останавливать брата. И вроде бы что-то пытаюсь сделать. Но голова анализирует полученную информацию. Как заторможенный смотрю на валяющийся в снегу обычный кухонный нож.

Горов пытается встать, а Броня снова его валит.

— Да что же вы, Вячеслав Витькович, на ногах-то совсем не держитесь? Зима же, так и до воспаления лёгких недолго. Ну же! Вставайте! Замёрзнете!

— Катю ты всё равно не получишь! — Ползает в снегу Горов.

Словно бездомная собака, обозлившаяся на целый мир и ненавидищая всех и каждого.

— Броня, объясни мне, пожалуйста, что тут происходит? Катя моя при чём?

— Она не твоя и ребёнок не твой! — верещит. — И фабрика не твоя! Ничего у тебя нет! Травить тебя надо было, как я и планировал сразу! Не успел.

— Последняя любовь, Платон, она как первая, только ещё бредовее. Вот у твоего зама плёночку-то и засветило на старости лет.

Я не понимаю. Или не хочу этого понимать.

— Платоша, у меня был план! — удерживает Броня Горова, параллельно пытаясь ткнуть в сугроб лицом. — Я планировал его за взятку засудить. Как человеку на должности, устроить благородный рейд с конфискацией имущества. Его бы по телевизору показали, и братик мой не так сильно расстроился бы. С шантажом и угрозами не всё так однозначно, сложности возникли, не очень-то они спешат дело открывать, а вот если взятка, то тут как тут, — кряхтя и откидывая снег с лица. — Ты мне, Вячеслав Витюшевич, благодарен должен был быть, что я тебя, пня заблудшего, пытался уберечь от праведного гнева моего молодого и здорового брата. А ты к роддому припёрся! Да ещё и с пилочкой для ногтей. Додумался! Заслуженный вы наш дебил года!

Горов плюхается навзничь и хватается за сердце. Уже не может подняться. Громко дышит и периодически истошно вопит про мою Катю.

Броня боится, что я его прибью?! Почему я должен его прибить? Катя? На каком основании Горов постоянно произносит её имя? И тут до меня доходит. Шантаж?! Хотя этот абсурд и китайская грамота просто не укладываются в голове. И, даже если кому-то рассказать на фабрике, они в это не поверят. Перед глазами возникает красная пелена. Меня начинает колотить от злости и ненависти. Вот с какой радости все девять месяцев Катя меня отпихивала. А я боялся лезть и давить, стараясь не навредить ребёнку. Думал, она меня не хочет и не любит, а тут, оказывается, сюжет для телесериала на бабском канале вырисовывается.

— Ты, — хриплю, — пугал мою беременную женщину?! Мою будущую жену? — сквозь зубы. — Преследовал?! Ты мог угробить мою дочь? Да я тебя удавлю, скотина!

Несмотря на сугробы, в два шага оказываюсь возле Горова и, схватив за грудки, поднимаю его над землей. Швыряю обратно, словно он ничего не весит.

— Платоша! Тормози! У меня бывшая следователем работает, только вот мы с ней капельку не успели, но теперь, когда он с ножом сюда прибежал, мы его сгноим в тюрьме. Платон, стой! Не бей! Не надо!

Броня не даёт мне мстить. Он постоянно переграждает мне путь. Да я же этого недоразвитого Ромео в снег до самого ядра Земли втопчу.

— Я люблю её! — повизгивает. — Ты занял моё место, ты везде занял моё место! Ненавижу!

Кажется, он плачет. Горов рыдает! Больной!

— Платоша! — Виснет на руке Броня. — Успокойся, пожалуйста, мы передадим его властям! Платон, нельзя! Фу, Платон! Стоять, я тебе говорю!

Пытаюсь отшвырнуть брата, но он крепкий, зараза.

— А если бы Катя потеряла Сашу?! — осипшим от злости голосом. — Да я его с моста вон того, — указываю головой направо, — железнодорожного, выкину. Нет, я к рельсам его привяжу, и пусть ждёт скоростного поезда. Она меня девять месяцев избегала из-за тебя. Ты…

Мы возимся в снегу втроём, я придавливаю Горова коленом, заношу кулак.

— Платон, пожалуйста, я тебя умоляю.

Это Катя. Она плачет. Вышла из машины и прижимает к груди нашу дочь. Сашенька может замёрзнуть, а Кате нельзя так нервничать.

— Платон, отпусти его. Пожалуйста, не надо.

И я отпускаю. Ради неё. Ради любимой женщины. Во имя нашего ребёнка, которому нельзя так долго быть на улице. Тем более зима и холодно.

Горов съежился в снегу. Лежит и боится. Я слышу, как тяжело дышит Броня над ухом.

— Прости, брат, что не организовал всё быстрее. До того, как ты узнал.

— А ты-то откуда? — Пытаюсь угомониться, встаю на ноги. — Она тебе сказала, а мне нет?

— Не говорила она мне, просто я наглый и невоспитанный. И всегда лезу куда не надо. А ты культурный и боялся давить на беременную.

В этот момент возле роддома паркуется весьма узнаваемая машина. В открытую дверцу моего «хаммера» кричит Никита:

— Я полицию вызвал, потому что мы с Есенюшкой уже замёрзли ждать вас!

Дурак я, даже печку не включил. Отхожу в сторону. От Горова подальше. Не стоит он этого. Его тем временем уже скручивают.

— Я разберусь, Платон. Вон камеры на стене роддома, свидетелей куча. Какой-то мужик даже на телефон нас снял. Позорно, конечно, но что поделать? Заявление напишете и упрячут дурилу надолго. Ребёнка домой вези. Нельзя моей крестнице на морозе так долго.

— Ты не будешь крёстным, — вздыхаю и, приобняв Катюшу, веду к машине.

— Платон, ты сейчас несправедлив, я заслужил это право!

Усмехнувшись, качаю головой, открываю для Кати дверь, усаживаю её внутрь.

— Ладно, я подумаю, Бронислав. Если не найдётся кандидатуры получше, то самый последний вариант — ты.

— Эй, я твой лучший друг, Платон Андреевич, — разводит руками.

Все ещё не в себе от пережитого стресса, но брату улыбаюсь. Не такой уж он у меня и ужасный, как оказалось.