Глава 43

В «Минотавре» всё по-прежнему. Наше производственное предприятие, как и раньше, лучшее в стране в кондитерской сфере. Всё работает будто часы, только я, как его генеральный директор, теперь не задерживаюсь допоздна, а спешу домой. Более того, иногда я без перерыва смотрю на часы и считаю минуты до конца рабочего дня, чего раньше никогда не делал.

Вызваю к себе Новикову. Выслушав доклад о проведённой работе, изучаю документы. Щёлкаю колпачком ручки. А Ольга Николаевна приподнимает стул и как бы невзначай садится ко мне вплотную. Не так, как принято у меня в кабинете, а сбоку, совсем рядом со мной.

— Платон Андреевич, — переходит на ласковый шёпот, — у вас на лацкане пиджака соринка, могу я вам помочь и убрать её?

Перестаю листать бумаги, медленно откладываю ручку в сторону. Перевожу на неё тяжёлый, суровый взгляд. Угрюмо изучаю замшу. Она так ярко накрасилась, будто не к директору на приём, а на дискотеку пришла. Раздражает запах чужих женских духов.

— Мне поможет химчистка, Ольга Николаевна.

— Просто… — загадочно улыбается.

— Просто если вы не вернёте себе человеческое выражение лица, а оставите эту физиономию блудливой кошки, то последуете на выход за Готовым, — перебиваю, отчитывая строгим тоном. — Хотите?

— Нет. — Оскорблённо убирает руку. — Слышала, что он приболел.

— Горов в психушке, хотя лучше бы он оказался в тюрьме. Оставьте свои нелепые попытки подкатить ко мне. Мне никто не нужен, кроме моей жены. Вам понятно, Ольга?

Грубо, наверное, но лучше вырвать с корнем. Хотя я её уже отшивал, когда она притащилась ко мне домой, но, видно, у неё новая волна пошла.

— Жены?! — удивляется Новикова.

Пучит глаза, приподнимает брови. Мне кажется, что у неё даже волосы от шока слегка подпрыгивают. Неужели она думала, что я поселил у себя Катю, не планируя узаконить наши отношения? За кого она меня принимает?

— Совершенно верно. Жены.

Новикова недовольна. Дышит ртом. Ищет, куда бы уткнуть свой сальный взгляд. Она как-то проронила, что только что родившие женщины совершенно неинтересны. И что у них столько забот, что мужчины им не нужны. Кормление, рваный сон, боль и дискомфорт. И как раз в этот момент их партнерам как никогда нужна ласка и забота. И она с удовольствием взяла бы на себя такую тяжёлую миссию.

Первые пять минут я был так увлечён работой, что не сразу додумался, что речь идёт о нас с Катей. Представил, как Новикова меня развлекает, пока Катя мучится сцеживанием, и аж слегка затошнило.

Роковая замша отодвигается вместе со стулом. В кабинете раздаётся скрип и тяжёлый вздох.

— Вот так совершенно обычная экономистка получила всё. А ещё говорят, чудес не бывает.

— Вернёмся к работе, — пристреливаю её к месту беспощадным взглядом.

Новиковой я не вру и не преувеличиваю. Мы с Катериной уже муж и жена. Расписались почти сразу, как она выписалась из роддома. Свадьбу сыграем потом, когда она придёт в себя и с малышкой станет немного легче. Устроим достойное моей красавицы жены мероприятие. А пока пусть спит каждую свободную минуту и набирается сил.

Я так хотел быть на ней женатым, что не смог ждать. Теперь она Островская, и я спокоен.

Всё оставшееся время мы с моим заместителем молчим, лишь иногда перебрасываясь короткими репликами по работе. Я заканчиваю даже раньше, чем планировал. Дождавшись, пока стрелки часов отсчитают нужное время, я поднимаюсь с кресла и начинаю собираться.

С некоторых пор мне нравится писать сообщения с вопросами о том, нужно ли что-то купить к ужину. Это так приятно: знать, что дома ждут. И в моей огромной кровати теперь никогда не бывает пусто и холодно.

А ещё у меня появилось неконтролируемое желание делать Кате приятно. Дарить подарки и цветы. По дороге я останавливаясь у стекляшки — популярного цветочного магазина. Выбираю самый красивый и нежный букет роз. Он такой же потрясающий, как моя жена. Внутри всё сжимается от предвкушения встречи.

Раньше, ещё на старой работе, я часто слушал разговоры мужиков, как их раздражают орущие по ночам дети. А я вот как лопух радуюсь, когда Сашенька плачет. Не потому что я такой сумасшедший, просто я счастлив оттого, что они с Катюшей у меня есть.

Домой возвращаюсь вовремя. Когда она встречает меня в прихожей, не могу сдержаться и страстно сжимаю её в объятиях, целую в губы. Да так горячо, что бедная Катя смущённо попискивает. Ну не могу я успокоиться, каждый раз, когда я её вижу, — это просто на разрыв. Настолько сильные эмоции. Мы даже не поговорили, что теперь и как. Просто принесли ребёнка, перевезли Катины вещи и вещи детей ко мне, стали жить все вместе. И в тот же вечер, после роддома, принялись целоваться.

Не стали обмениваться взаимными претензиями. Даже Горова и упущенные девять месяцев обсудить было некогда. Мы либо смотрим друг на друга, либо разглядываем нашу дочь. А ещё обнимаемся как ненормальные.

В зале слышны разговоры Никиты и смех Есении. С трудом отдираю себя от супруги и, взяв её красивое лицо в ладони, впитываю её смущение. Она до сих пор меня капельку боится. Дурочка. Я от неё без ума.

— Ужинать будешь? — Обожаю её робкие интонации.

— Конечно, — улыбаюсь, с жадностью разглядывая её с ног до головы.

Даже сквозь халатик на груди видны проступившие пятна молока.

— Ой, — вскрикивает Катюша и, засмущавшись, прикрывает влажные места руками, тут же пытается убежать переодеваться.

А я не могу себя контролировать. Грудь стала больше, тяжелее, ещё соблазнительнее.

Зацеловал бы. Искусал. Отнёс бы наверх и замучил до потери сознания. Но в доме дети, да и Катя, возможно, ещё не оправилась после родов. Я даже изучил этот вопрос. Первые шесть-восемь недель гинекологи не рекомендуют. Есть опасность, что Кате не будет приятно.

Сегодня как раз истекает этот срок, но я не собираюсь давить или настаивать. Я вижу, как она смотрит на меня, я чувствую влечение между нами. Всё обязательно случится. Пусть всё будет естественно и течёт своим чередом.

А пока этот момент не настал, я всё время целую её в губы, ласкаю языком уши и шею. В такие минуты Катя становится невероятно податливой. И у меня нарушаются когнитивные способности. Я теряю навык мыслить. Туплю по-страшному.

Катюша бежит переодеваться, а я ненасытно смотрю ей вслед. Кошмар, я словно животное, голодное и дикое. Но мне нужна только она, поэтому ночами я терплю и царапаю спинку кровати в ожидании, когда будет можно. Самое ужасное — это спать рядом. С одной стороны, это счастье, с другой — сплошное мучение.

Ужинаем мы вчетвером, Никита рассказывает об успехах в учёбе, Есенюшка болтает о санаторном садике, в котором ей очень-очень нравится. А Катенька молчит. Улыбается и краснеет, когда я под столом сжимаю её руку. Вопрос о том, где будут жить дети, даже не поднимался. Я сразу понял, что для неё это важно. И просто распределил комнаты. Дом-то огромный. Хватит. Нажился один.

Плачет Сашенька, и жена поднимается наверх.

Захожу на кухню и блаженно отмечаю идеальный порядок. Каждая тряпочка и губка на своём месте. Плита блестит, посудомойка запущена. У нас есть помощница, чтобы Кате было легче. Но я вижу, что моя жена отлично поддерживает чистоту и порядок. Она аккуратная. Мне жутко повезло с ней.

После ужина, расслабляюсь, принимаю душ. Недолго смотрю телевизор, шатаюсь по дому, играю с Никитой в настольный хоккей и, загнав старших спать, нарочно притормаживаю у детской на втором этаже. Она в нашем доме напротив спальни. Там тихо. Думаю, жена покормила дочь, и Сашенька задремала.

Дверь приоткрывается. Мы с Катей заворожённо смотрим друг на друга.

— Уснула?

Ловлю Катю в объятия, она уставшая и заспанная. Глажу по волосам. Целую в висок.

— Переодела, покормила, но уснула вместе с ней, прямо в кресле.

— Тебе надо отдохнуть. — Убираю пряди с лица.

— А Никита и Есенька где?

— Дрыхнут. Никита храпит как мужик, слышно на весь этаж.

— У него нос заложен, — смеётся Катя.

— Пойдём, ляжешь спать.

— Мне ещё надо моего чаю выпить для лактации. Правда, я слышала, что есть ещё один очень хороший способ увеличить её.

Смеёмся вместе, а потом вдруг затихаем, заглядывая в глаза друг другу.

Катюша кладет руку мне на грудь.

— Я очень переживаю, что между нами ничего нет, а ты целый день с красавицей Новиковой, да и Алевтина Сергеевна ещё ничего. Особенно когда накрашенная и нарядная.

Наклоняюсь к жене, ухмыльнувшись, тянусь к её лицу. И тут же присасываюсь настырным и наглым поцелуем. Хватаю её губы и мучаю, соответственно моей дурной, бешеной страсти.

Катя приятно царапает ноготками мои плечи. Чувствую это даже сквозь майку. Меня сводит с ума её вкус, и я впадаю в маразм от её запаха.

Торможу себя, вдруг у неё там ещё не зажило. На ней халатик, он тонкий, ощущаю её женственные изгибы, жму к себе, продолжая ласкать губы.

Дышу громко и пошло. И я сейчас просто зверь, хочу её… Но нельзя. Мучаю губы, стараюсь быть нежным, но чем больше целую, тем сильнее теряю здравый смысл. Не осознаю, ничего не соображаю… Рука непроизвольно, сама по себе, ей-богу, без спроса опускается вниз.

— Если нельзя, я остановлюсь.

— Платон, любимый, — жалобно стонет Катя, запрокидывая голову, припадая к стене, закрывая глаза, позволяя…

И я тупею, в буквальном смысле становлюсь инфузорией-туфелькой. Меня аж качает. Это как зелёный сигнал светофора. Несусь в эту бездну на скоростном поезде. Меня так разрывает от страсти, что перед глазами белая пелена.

— Больно?

Катя, зажмурившись и кусая губы, быстро и резко мотает головой.

Брат бы мной гордился. Прямо в коридоре. Как какой-то сантехник из соответствующих фильмов. Не могу перестать. Нельзя быть грубым, нельзя настаивать. Нельзя её мучить. Это же моя нежная Катя.

— Мне хорошо.

— Это замечательно, — впиваюсь в губы, перебивая.

— Я так рада, что мне хорошо, — мычит мне в рот.

Меняемся слюной. Стучимся зубами.

— Теперь тебе всегда будет хорошо.

— Платон?! — сладкий выдох.

— Да.

— Платоша.

— М-м-м?

— Ты молодец, — кричит особенно сильно.

Кажется, мы отлично простимулировали лактацию. Об этом я тоже читал. Не могу сдержать сладострастного смеха.

Подхватываю на руки, несу в спальню.

— Катерина Островская, вы в порядке?

Ух, как же мне нравится, как это звучит! Мадам Островская. Моя жена.

— Екатерина Геннадьевна, супруга генерального.

Ну просто мечта. Катюша, смутившись, обнимает меня двумя руками и в благодарность мило целует в щёку. Обожаю.