Глава 45

В назначенный час мы оказываемся около ресторана. Всю дорогу бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Переживаю, что ей снова поплохеет.

— Если ты себя чувствуешь не лучшим образом, милая, мы можем это дело отложить. Отпраздновать крестины мы всегда успеем. — Выбрав хорошее место парковки, совсем близко к ресторану, помогаю жене вытащить переноску с Сашенькой.

Она не желает менять намеченных планов. В этом вся Катя. Как же она может обидеть такую толпу народа? Никогда не думает о себе. За это я её люблю. Хотя правильнее сказать: и за это я её тоже люблю.

— Ничего, Платон, я сейчас леденцы найду мятные в сумочке. Теперь, когда меня вывернуло, стало гораздо лучше.

Усмехнувшись, не спешу идти в ресторан. Забираю у неё Сашеньку. Одной рукой держу переноску, второй обнимаю жену. Любуюсь своими золотыми девочками. Катюша, как и всегда, когда наши глаза встречаются, испытывает смущение. Но Сашенька всхлипывает. И жена тут же забывает обо мне, поправляя одеялко дочери. Обалдеть. Она просто чудо. Идеальная женщина. Аккуратная, заботливая, чистоплотная, интересная.

В такие минуты я не понимаю: как я вообще жил до этого? Чем был занят? Что меня могло цеплять? Как я мог ходить на свидания с другими женщинами? Зачем?

Чужой запах. Чужой вкус. Механические движения. Всё не то. Трата времени. Глядя на дочь и жену, я испытываю так много всего, что прихожу в состояние отупения.

— У неё твои веснушки, Платон, — умиляется Катя и оборачивается ко мне.

На несколько минут зависаем друг на друге.

— У новорождённых не бывает веснушек. И у меня тоже нет никаких веснушек, мадам Островская. Вам почудилось.

— Ещё как есть, очень милые, возле носа, они просто заметны только с очень близкого расстояния.

Наклоняюсь к её лицу, жена, хохоча, отворачивается.

— Не вздумай, Платон. Мне же было плохо.

Это же надо. Вообще не подумал об этом. А ведь должно быть неприятно или даже противно.

— Ребята! — Догоняет нас мой вездесущий брат.

Не слышал, когда они подъехали. Не заметил, где припарковались. Только вижу, что Никита обгоняет нас, взяв Есенюшку за руку. Они идут в ресторан. Наверное, проголодались.

— Эй, займите мне там центральное место, — это Броня кричит Никите, — всё же я один из главных героев всей этой истории.

Убираю руку с плеча жены, потирая переносицу. Смеюсь. Жизнь стала совсем иная.

— Ты точно в порядке? Может, надо что-то из лекарств? Но-шпу? Уголь? Цитрамон? Надо к доктору!

Бронислав подскакивает сзади, виснет на наших с женой плечах, как бы всовываясь между нами.

— Тут ты прав, братец, как никогда прежде. Ей действительно надо к врачу. Только не к гастроэнтерологу.

Тревожусь за жену. Снова смотрю на Катю. Если у неё что-то серьёзное, я просто всё взорву!

— Правду говорят, что любовь делает нас немножечко придурковатыми.

— Броня! — делаю брату замечание. — Выражения подбирай!

— А ты тоже хороша, сводная сестра, она же невестка, кума или как там ещё. Оба такие умные, а языки посвешивали и только друг на друга смотрите. Я-то догадался сразу.

— С каких это пор ты стал ведущим диагностом страны? По ауре диагнозы ставишь? Сдадим анализы, разберёмся и тебя не спросим. Дуй, младший, в ресторан!

— Да беременная она у тебя снова, Платон Андреевич. Пыл поубавь! — Бьёт меня по лбу кулаком.

В шутку, понятное дело. Но я, отложив переноску, всё-таки ловлю его и порчу братцу прическу, выкрутив руки за спину и разлохматив волосы.

— Ой, — задумывается Катюша.

Нахмурившись, смотрит на меня, хлопая глазами.

— У обоих образование. А в элементарных вещах не разбираетесь. У неё даже щёки такие же малиновые, как с Сашкой было. Ещё генеральный директор называется. Смотришь на неё двадцать четыре на семь и не заметил.

Катя снова ойкает и бежит внутрь здания ресторана. Но только теперь это «ой» выглядит как радостное «ой». И я улыбаюсь. Широко так. И, как правильно заметил мой брат, совершенно придурковато!

Валю Бронислава на землю. Как будто не сорок лет на носу, а ещё и двенадцати нет. Ещё холодно, но уже весна. А это значит, что скоро расцветут сады.

— Она ждёт от меня ещё одного ребенка?!

— А вы предохранялись?

Задумавшись, совсем как Катюша пару минут назад, пропускаю тренировочный, шутливый удар и, пачкая брюки, падаю рядом с братом.

Два идиота. Но повод-то есть. Да ещё какой! С ума сойти!

В переноске кряхтит малышка. Её надо в здание. Но я не могу прийти в себя. Предохранялись ли мы? Первые несколько раз я вообще не помню, как мы и что. Я просто сдурел, добравшись до своей любимой и единственной. Был как сумасшедший. Бедная Катя. Погодки! Дети, почти сразу двое! Вот это я учудил.

— Платон, как же теперь? Как же так? — Возвращается жена.

Катя поднимает переноску, с ужасом смотрит на нас.

Жмёт дочь к себе. Судя по виду, она в полнейшем ужасе.

Мы с братом, увидев Катю, с земли поднимаемся одним махом. Как в школе, когда учительница в класс входит и нужно срочно сделать вид, что ждали её стоя, подтянувшись и возле парты.

Катя смотрит на меня с таким диким страхом на лице. Я сам боюсь. Не уверен, что можно так быстро. Но бывают же детки с совсем маленькой разницей.

Я должен! Я смогу! Я просто обязан смочь! Сделать всё как положено. На этот раз всё пройдет идеально. Помочь, облегчить ей жизнь по максимуму, суметь! Она ведь давно меня выбрала. Пришла, попросила ребёнка, доверяет. Мать моя женщина, а я ей двух!

Не могу сдержать улыбку, глядя на её растерянность. Девочка моя, да я же ради тебя горы сверну!

— С ума сойти, — бормочет Катя и то поднимает, то опускает переноску.

Не находит себе места.

— Это моя вина, — шепчет. — Я как-то об этом не подумала. Я так пережевала, что ты меня бросишь, разлюбишь. Столько женщин у вас на работе красивых. А беременность портит. Я ведь поправилась, отёкшая, кривая.

— Где ты там поправилась?

Кусаю губы. Смеюсь. Вот же дурочка.

— Ещё этот Горов… Я вообще не подумала, что дети ведь почти сразу получаются. Когда кормишь, можно забеременеть. Броня прав. Нам на курсах для беременных это рассказывали. А ещё взрослая женщина. Стыдобище! Как я могла? Что у меня в голове? Я должна была думать, прежде чем...

А мой брат тем временем вполне себе интеллигентно делает вид, что не слышит нас. Подходит к рядом стоящему дереву, рассматривает кем-то сделанную кормушку. Тычет в неё пальцем.

Смеюсь и не могу сдержать порыва чувств. Моя Катька такая сосредоточенная, как будто проиграла миллион, а не сделала меня ещё счастливей.

Броня, устав изображать осину, выхватывает у неё переноску с ребёнком, и как раз вовремя.

Поняв, что Сашенька в безопастности и ничто ей не угрожает, я сграбастываю жену на руки и начинаю кружить.

— Я, пожалуй, ребёнка в здание отнесу. А то вы нового ещё не доделали, а этого, уже существующего, того гляди угробите! — Поднимается по ступеням Бронислав.

Не рассчитав силу, кручу Катю слишком сильно. Её снова мутит.

— Прости, родная, дыши!

— А ещё большое начальство, никакой серьёзности, — бурчит Броня.

— С Сашенькой не подкатывало так часто, — запрокидывает она голову.

— Значит, пацан, — смеюсь.

— Не выдумывай. То, что доктор Броня сказал, ещё ничего не значит, тест надо и УЗИ. — Она приваливается к стволу, глубоко дышит ртом и носом, пытаясь остановить приступ. — Хотя, — смеётся, — честно говоря, по ощущениям очень похоже.

— А что помогало первые месяцы с Сашей?

— Ты не поверишь, Платон Андреевич, но мне помогали бутерброды с слабосолёной сёмгой или любой другой рыбой. Вот поем рыбы, и хорошо. Вообще любая еда, и становилось лучше. Ела-то я уже несколько часов назад, вот оно и прихватывает.

— Тогда пошли есть. — Тяну к ней руки и сжимаю в объятиях, крепко-крепко.

И, не сдержавшись, жмусь губами ко рту, щекам, глазам, куда удается попасть, потому что Катька отворачивается. И я себя уже не контролирую.

Глупая. Пахнет мятой, уверен она уже прополоскала рот. Да и неважно всё это. Люблю её любую. Их люблю. Всех моих родных. Если даст бог ещё одного ребёнка, то буду самым счастливым на свете, хотя я и так уже… Самый.