Глава 6

Выхожу из столовой. Оборачиваюсь. За мной летит встревоженная Воронова. Похвально, что она подчиняется моим приказам с первого раза.

Волосы слегка растрёпаны, подол юбки развевается, щёки алые, а глаза горят ясным пламенем.

Уверенно следуя намеченному курсу, снова иду прямо, в сторону кабинета, где лежат ключи от «хаммера».

— Вы, как генеральный директор, обязаны предотвращать такие моменты! — возмущается, выговаривая как мальчишке. — Сказали бы грозно: «Прекратите!» Они оба бы остановились. А так, вы ждали до самого последнего момента, пока ситуация не выйдет из-под контроля и не придётся применять силу. Конфликты необходимо решать полюбовно.

Ничего себе. Разошлась. Это Горов с Афанасенко придали ей такой уверенности в себе? Воинственная скромница.

Как бы там ни было, я всё ещё генеральный директор производственного предприятия, и она обязана испытывать ко мне уважение.

Резко остановившись, поворачиваюсь к ней лицом. Погружаю руки в карманы брюк. Воронова на всей своей высокой скорости влетает мне в грудь.

И стопорится. Поднимает голову, смотрит в глаза.

А я не могу промолчать и не прокомментировать её репризу:

— Вижу, вы расхрабрились после клюквенного морса, Екатерина Геннадьевна. Пицца вкусная, вы молодец. Но вот это вот было лишним.

Она протирает во мне взглядом дыру. Тоже смотрю на неё… Не отрываясь. Она так перепугалась собственной словесной храбрости, что не замечает прикосновения своей груди к моему торсу.

А я вот всё чувствую. Мне нравится.

— Я просто ратую за справедливость, — затрепетав и распереживавшись, что переборщила, Воронова переходит на приглушённый тон.

— Почему бы вам не предложить ваши двести пятьдесят тысяч одному из этих уже поживших, опытных парней? Пусть Афанасенко сделает вам ребёнка. Он женат, у него внуки, уверен, он откажется от младенца и подпишет любую бумагу. А старый конь, как известно, не снизит качество вашей ложбинки, — произношу без тени улыбки, мрачно и раздражённо.

Катерина вздыхает.

В коридоре пусто, в столовой снова звучат музыка и смех. По всей видимости, все забыли инцидент с дракой. Пьют, едят, веселятся. Генеральный покинул праздник — можно и во все тяжкие.

А меня волнует Воронова.

— Вы в праве выбрать Вячеслава Викторовича, — имею в виду своего зама по коммерческим вопросам, — он всегда нуждается в деньгах и, судя по всему, ещё о-го-го в этом плане! Говорят же: каков мужчина в танце, таков он и на брачном ложе.

Катя растерянно изучает моё лицо. Заметно, что стыдно. И девушка хочет спрятаться. Провалиться сквозь землю. Но всё равно стоит. В глаза мне уставилась, вся дрожит.

Я понимаю, что слегка жесток, но мне тоже горько оттого, что меня поманили загадочным предложением, а потом променяли на три подвявших, ободранных хризантемы в дешёвой целлофановой упаковке. Я мог бы купить ей розы, даже несколько.

Есть возможность поинтересоваться, что у неё с тем плешивым кабальеро на французской развалюхе. Да вроде как подобное любопытство унизительно для генерального директора.

Прищуриваюсь, шевеля полушариями, а Воронова приходит в ещё большее смущение.

— Опять вы за старое, Платон Андреевич. Я же просила вас забыть про ребёнка. Ну предложила и предложила. Каюсь, не подумала.

Замолкает. Мы так близко. Если чуть наклониться вперёд, то можно потереться о её лицо носом.

Беру её руку в свою ладонь. Всем своим естеством ощущаю остроту момента. Целую вечность такого не испытывал.

— Давайте потанцуем.

— В коридоре?! — Вздрагивает она.

— Так в зале за вами очередь, Екатерина Геннадьевна.

Кладу руку на её талию, а она мне на плечо. И, в отличие от танца с Новиковой, где я старался двигаться в темпе и при этом изучал зал поверх её макушки, сейчас я чуть отодвигаюсь. Плавно кружу Воронову, располагая нас по отношению друг к другу так, чтобы можно было смотреть ей в глаза.

И она будто приклеилась к моим.

— Вы хорошо играете на фортепьяно. Мне понравилось.

Она снова робеет. Её святая простота подкупает на полную катушку.

— Благодарю. Я старалась. Вызвалась сама.

— Вам обещали премию?

— Отгул.

Я чувствую интересное покалывание в ладони, там, где мои пальцы прикасаются к её руке.

— Хотите, я прикажу Шмелёвой выписать вам сразу два отгула? А вы мне расскажете, какие ещё таланты у вас имеются.

Она тушуется. Её женственная чувственность и даже словно невинность цепляют до чёртиков. Я такого давно не встречал. Она будто из другого века. Задерживает дыхание и выпаливает:

— Платон Андреевич, извините меня, пожалуйста, за то, что я сейчас налетела на вас с этой дракой. Ещё и высказалась. Это непозволительно. И вообще неудобно. Не сдержалась. Так глупо вышло.

Буравлю её взглядом.

— Так что вы ещё умеете, Воронова?

Мы уже не танцуем. Стоим на месте. Но я чувствую такую мощную химию по отношению к ней, что тело шарашит током нарастающей силы.

Только вот она разрывает наше взаимодействие. Похоже, производство детей опять откладывается.

Катерина отстраняется.

— Простите, Платон Андреевич, я пойду домой.

Обходит меня и, опустив руки вдоль тела, быстро идёт к лестнице.

Двигаюсь за ней.

— Я провожу вас, Екатерина Геннадьевна.

— Спасибо, — отрезает она и опускает голову, — за мной заедут.

Воронова поднимается по ступеням, хватается за перила. Застываю у лестницы. Настаивать дальше не подобает моей должности. Да и давление в подобную степь будет напоминать домогательство. Нехорошо.

Внутри всё кипит от несправедливости.

— Ну тогда, — делаю красноречивую паузу, — приятного вечера.

— И вам, — легонько улыбается она.

После чего исчезает в той стороне, где находится плановый отдел.

Видимо, оставила там вещи. Сейчас заберёт сумку и пальто, дождётся карету и поедет куда-то в сопровождении почётного караула.

Досадно.