Глава 24
Ангелина
Спускаю ноги с высокой кровати и замираю, приоткрыв рот….
Прямо напротив меня в большом кресле, откинув темноволосую голову на спинку, перетянутую корректной стяжкой, спит Максим. Черные пряди, как всегда, всклокочены и я чувствую непреодолимое желание запустить в них пальцы, зарыться в шелковистую прохладу. Желание настолько сильное, что даже чувствую, как жжет кончики пальцев.
Смотрю, не открываясь, на покрывающую его скулы легкую щетину. Помню, как ворчала на него, ругаясь, что он царапает ею мою нежную кожу. Поднимаю взгляд выше.
Веки Максима опущены, но, когда я приглядываюсь в темноте, вижу еле заметный блеск синих, как сапфир, глаз. Сердце громко ухает. Он не спит! Мурашки путешествуют по коже, заставляя поежиться.
Мужчина смотрит на меня из-под длинных ресниц, не открывая жесткого взгляда. Он, без сомнения, застукал меня за жадным разглядыванием. Моего слуха касается прерывистый звук, вырвавшийся из широкой мужской груди.
Мускулистые руки, покоящиеся на подлокотнике кресла, неожиданно с силой сжимаются в кулаки. Он словно хочет притронуться ко мне, но неимоверной силой останавливает себя. Либо же мне так хочется думать, а на деле Садулаев злится, что я проникла в его святая святых, еще и сижу луплюсь на него, как дурочка, открыв рот.
Закрываю поспешно рот и провожу языком по пересохшим губам, чтобы смягчить нежную кожу. Взгляд Максима темнеет буквально на глазах, становится напряженным, словно у хищника, завидевшего беззащитную добычу.
Я готова почти ко всему, но только не к тому вопросу, который Садулаев бросает в меня обвинением, словно острый хорошо заточенный нож:
- Сколько у тебя было мужчин, Ангелина?
Этот вопрос заставляет меня, задохнувшись, замереть на месте.
Я даже почти не ощущаю, как впилась ногтями в жесткий матрас кровати, пока пальцы не пронзает тупая боль в суставах.
За что он ТАК?!
Какие мужчины?!
Перед глазами пролетают картины того, как я реву в своей одинокой постели, беременная и никому не нужная. Как каждое движение малышки в животе лишь напоминало, как поступил со мной Максим Садулаев. Как было страшно, когда везли на каталке в операционную.
Это огромное зеркало над головой… Я никогда не забуду, как в нем отражалось мое бледное искажённое от ужаса лицо, но даже тогда я думала не о себе, а своей малышке!
Что слишком рано…
Как я стонала, как раненное животное, сползая по стенке, когда мне сказали, что Ева весь следующий месяц проведет в кувезе.
Как сердце кровью обливалось, когда смотрела на ее хрупкое, такое малюсенькое, беззащитное тельце через толстое стекло перегородки палаты. Как отчаянно и безрезультатно пыталась сохранить лактацию.
Боль, слезы… Слезы, боль…. И все по новой - словно девять кругов ада!
За все это время у меня даже не было мысли о том, чтобы с кем-то «закрутить»! Только одна эта мысль претила всему моему существу
. «Сколько у тебя было мужчин, Ангелина?» – эхом звучит в моей голове голос Максима. Эта фраза словно застряла на повторе. Крутится вновь и вновь. Хочется закричать, выплеснуть эту боль, зажать уши руками, что угодно, но лишь бы не слышать эти ядовитые слова.
Они словно пропитанные токсинами и способны отравить и нет от этого противоядия! Я чувствую поднимающуюся сильную дурноту и сглатываю горькую вязкую слюну. Это точь-в-точь похоже на то, когда ты получил смертельное ранение и от болевого шока еще ничего не чувствуешь, но уже ощущаешь, как начинает расползаться ОНА - мучительная боль, способная вывернуть на изнанку, словно кислотой облить душу, содрать с костей все мясо.
Очень жестоко.
Максим безжалостно бьет словами, достигая цели и разрушая меня. Он уничтожает даже те крупицы хорошего, что произошло между нами, что я смога сохранить и лелеяла в своей памяти. Никого не допуская в святые святых- ни Татьяну, ни родителей, которые так до сих пор и не понимают, что послужило нашему с Максимом расставанию.
Отец пару раз рвался поговорить с Садулаевым, но не посмел пойти против моего слова.
Он знает мой характер, как никто, если упрусь - то это все. А я слишком гордая. Как бы я сказала о том, что Максим просто взял и растоптал все, что было между нами, не моргнув глазом? К тому же, большое расстояние и другой город сделали свое дело.
Его больше нет. Максим - прошлое, так я убедила себя.
Вся моя жизнь сосредоточилась на малышке, что так похожа на своего отца.
Сжимаю зубы до острой боли в челюстях. Вскакиваю на ноги и сжимаю кулаки. Я чувствую, как быстро поднимается и опадает моя грудь. Сердце колотится, как не нормальное, словно в него вкололи огромную дозу адреналина.
В ушах шумит, щеки горят, а в душе клокочут ярость и обида. Понимаю, что самое лучшее — это окатить его взглядом полным презрения и уйти с гордо поднятой головой. Оставить без ответа этот мерзкий в своей чудовищности вопрос.
Но… не могу!
Ярость разносится по венам, словно зажжённая спичка, брошенная в стог сухой соломы. А дальше конец – пожар, сметающий все на своем пути!
Язвительно кривлю губы и бросаю в его мужественное застывшее в ожидании лицо:
- Уверенна, что гораздо меньше, чем у тебя женщин! – бью тем же оружием, поворачивая острым лезвием в его сторону. Вышло почти так же безжалостно и цинично.
Вижу, как бугрятся мышцы на плечах Садулаева, когда он, прищурившись, с бешенством проходится взглядом по моей хрупкой фигурке.
Что, не нравится, когда отвечают тем же?!
Желваки, появившиеся на его скулах, подтверждают мои мысли. Злится, бесится, а ничего изменить не в силах! Побудь-ка, дорогой, в моей шкуре, хотя ты даже и толику того, что я пережила, не сможешь оценить.
Не твой уровень, дорогой!
Мышца на скуле Садулаева резко дергается и он, по-хамски усмехнувшись, сверлит меня взглядом. Потирает подбородок широкой ладонью, заставляя затрепетать мое глупое сердце.
Да я не иначе, как мазохистска! Как еще объяснить то, что я с такой жадностью смотрю на его волевой подбородок и сильные руки, пока он без зазрения совести режет меня на маленькие кусочки обвинениями.
Он развязно скользит сапфировым взглядом по моим ногам, приоткрывает красиво очерченные губы, и я понимаю, что сейчас с них сорвется что-то такое, от чего я просто замертво упаду на дорогущий персидский ковер под моими ногами.