Глава 26

Максим

Почти не помню, как добрался до квартиры. Удивительно, как только не попал в аварию.

Скорость?

Ремни безопасности?

Чистый разум? Что это?

Несколько раз я вынимал ключ и снова вставлял в замочную скважину - до того не слушались руки. Пройдя в квартиру, я, не теряя времени даром, сразу же направился в спальню.

Все на своих местах, как обычно.

Но стоит открыть шкаф, как сталкиваюсь с зияющей пустотой. На том месте, где раньше были платья Ангелины, одиноко висят вешалки.

Не знаю, сколько я простоял в ступоре.

Минуту? Пять? Десять?

Дьявол его знает! С силой захлопнув дверцы шкафа, да так, что зеркала повылетали к черту, разбиваясь на большие куски, которые упали на ковер. Обрушиваю кулак в стену, не обращая никакого внимания на резкую пронзительную боль в запястье.

Она не идет ни в какое сравнение с болью от зияющей сквозной дыры в моем сердце.

- Стерва! – ору на всю мощь в легких. - Ааа! Тварь! – рычу так, что напрягается шея и выступают крупные вены. - За что?! За что, Ангелина?! – и с силой пинаю кровать.

Почти благодарю Бога, что ее нет рядом в эти минуты.

Удавил бы своими руками, а потом…

тяжело опускаюсь на постель. Опираюсь локтями на колени и прячу лицо в ладонях.

Плечи дрожат.

Меня так трясет, словно шибануло разрядом в двести двадцать - не меньше. Касаюсь кожи пальцами, задевая висок там, где остался извилистый грубый шрам.

Сирия, Дамаск… Даже тогда мне было не так плохо. Теперь все, что произошло в прошлом, кажется крупинкой во Вселенной по сравнению с тем, что я чувствовал сейчас.

Передо мной словно врата ада разверзлись, засасывая внутрь, словно в огромную непроглядную черную воронку. Со злостью тру влажную кожу под глазами и на скулах. Как хочется, чтобы сейчас пожар в груди резко сменил ледниковый период.

Чтобы сердце – до бесчувствия. Душа - гранитом, бетоном, каменным надгробием. Взгляд - зимой, стужей, льдом…

Я чувствую, как плечи сжимают сильной хваткой руки. Кожи щеки касается жесткий браслет от часов. Еще не открыв глаза, я знаю – это Давид.

- Брат, больно… - сиплю прерывисто, запрокидывая голову, сжимая пальцами пряди своих волос.

Он пытается меня поднять.

Я чувствую его немой вопрос и без слов лезу в карман джинс, чтобы сунуть в руки брата телефон. Когда открываю глаза, вижу сотовый в совсем других руках.

В женских хрупких, добрых…Тех, что всегда дарили тепло и заботу. Тех, что никогда не предадут. Мать.

Прижав ладонь ко рту, она, роняя слезы, с силой сжимает в другой руке телефон. В ее глазах отражается моя боль - такая же сильная, ничуть не уступающая моей. Эта дрянь уничтожила не только меня и нашего ребенка – это коснулось всех Садулаевых.

- Максим, – шепчет потрясенно мать, еле двигая губами, – сынок…

Я вижу боль в ее глазах, чувствую в словах. Ее тело сотрясают рыдания, и я отворачиваюсь. Задохнусь, сорвусь… Сжимаю кулаки так, что сводит пальцы. Хочется дать приказ, чтобы нашли стерву и притащили ко мне, но я, словно гонщик, с силой ударяю по тормозам.

Нет, нельзя.

Покалечу ведь, убью.

После сам не выживу, хотя это сейчас меня волнует меньше всего.

Давид, бледный, словно лист пергамента, смотрит не мигая, и меня корежит от отражающейся в его черных, как у отца, глазах жалости.

Пошел ты!

А сам сжимаю его ладонь так сильно, будто он - мой последний шанс на спасение.

Спасение от безумия и застилающего глаза мрака. Это увесистой пощечиной немного приводит в чувства.

Ненавижу жалость.

Скриплю зубами. Засуньте ее куда подальше! Встаю с дивана, словно под анестетиком.

Язык онемел.

Голова тяжёлая, мысли путаются.

Чеканю так, будто выплевываю каждое слово:

- Больше никогда при мне не произносите имя этой…

Наши дни

И я научился жить без чувств. В пустом доме без тепла и уюта. Одна сплошная липкая паутина прошлого и бесконечные воспоминания, которые я безжалостно топлю раз за разом в холодных реках разума.

Я не искал ее.

Даже не было мысли. Просто вычеркнул, выкинул, но не забыл.

Ангелина стала страшной болезнью, во время которой боятся сорваться и пустится во все тяжкие. Я задушил тайные желания посмотреть в эти лживые глаза, такие невинные, как у олененка Бемби, прикоснуться к пухлым губам, с которых столько раз срывались слова лжи.

Как меня смогла сломать какая-то то мелкая хрупкая девчонка? Меня, взрослого состоявшегося мужика!

«Даже камень могут уничтожить бесконечные капли воды», - словно издеваясь, нашептывает внутренний голос.

Иногда мне уже казалось, что я почти справился. Что я не живу умирая каждую минуту, а уже умер, по ошибке оставшись здесь - среди живых. Я даже свыкся с постоянной пустотой внутри, от которой, кажется, идет эхо на много-много километров вперед.

Я готов к этой пустоте, но потом… потом замечаю, как смотрит на меня мать и начинает плакать.

И что-то вновь переворачивается внутри, тянет, скребет своими длинными испачканными в моей крови когтями.

Боль с новой силой сжимает с наслаждением мое сердце в безжалостных руках, кайфует от переменного не стабильного ритма. Растягивает агонию.

Тряхнув головой, ощущаю, как сквозь меня проходит ритм музыки.

Она - лучшее лекарство. В музыке есть что-то волшебное, когда она попадает в тебя, ты не чувствуешь боли. Никакой - ни душевной, ни физической.

Хватаю чистое полотенце со скамьи и вытираю грубым быстрым движением лицо, покрытое мелким бисером пота.

Всего один шаг останавливает меня перед тем, чтобы уничтожить жизнь Ангелины… всего один шаг.

Я прекрасно знаю, что будет, если сообщить куда надо, что одна из артисток балета выступает в ночном клубе. Конец ее карьере, ее мечте. Но что-то останавливает. Сжимаю челюсти сильнее, ощущая, как напрягаются разгорячённые после тренировки дельтовидные мышцы.

Разговор должен состояться сегодня же. Закидываю полотенце на шею и с силой тяну его за концы.

«Неужели ты думаешь, если закрыть эту тему, боль уйдет?» - словно издеваясь, ехидно цедит внутренний голос.

Устало провожу ладонью по лицу.

Хочу знать причины поступков Ангелины. Хочу знать, почему она оставила ребёнка, но при этом написала это чудовищной в своей жестокости сообщение. Пытаюсь понять мотивы, но правда ускользает. Поступки совсем не логичны. Не объяснимы. Испугалась моей мести? Или, все же, решила, что карьера — это не то, ради чего стоит губить дар зародившейся внутри себя жизни?

А ведь отец словно в воду глядел.

В отличие от меня, его не ввело в заблуждение по-ангельски невинное личико Макаровой. Вспоминаю один из очередных тяжелых разговоров более, чем годичной давности.

— Нет, Максим! Ты женишься на Юсуповой Мирьям.

Молча слушаю отца, сжав губы так плотно, что они стали сплошной линией.

— А если девчонка вздумает строить карьеру? Поверь, она этого захочет. Они все такие… эти балерины. Танцульки одни на уме. Воспитаем сами, - доносятся обрывки фраз отца.

Саркастически усмехаюсь. Ни черта ты не знаешь мою Ангелину, моя девочка не такая. Да, пусть она совсем молоденькая, но я отчетливо чувствую в ней женское начало, тепло и нежность.

Она будет самой лучшей матерью, я уверен. Хочется стереть с лица отца это уверенное упрямое выражение.

— Как скажешь, отец, – отвечаю сухо и безэмоционально. - Традиции превыше всего. Затем, после непродолжительной паузы, усмехаюсь, приподнимая в издевке бровь. - Неужели ты и правда думал, отец, что я ТАК отвечу? Предам свою женщину? Женщину беременную, между прочим, моим ребенком. Женюсь на другой по твоему первому требованию, по щелчку пальцев, - качаю головой, словно удивляясь.

С холодным спокойствием и расчетом отмечаю, как багровеет отец.

- Ангелина будет моей женой и советую смириться. Не дай Бог, отец, я увижу хоть тень сомнения на ее лице, замечу, что ты ей не рад или не принял в свой дом…

Мои слова звучат не как угроза, нет. Как клятва, священное обещание.

- Помяни мое слово, она еще себя покажет, – темные глаза смотрят на меня пристально, с затаившейся болью. - Я желаю тебе только добра, сынок. Свадьба с Юсуповой - вот что тебе во благо.

- Забудь! – обрываю резко и бескомпромиссно.

С губ слетает хриплый смешок.

Кто же знал, что так все в жизни обернется?

Тогда я был готов порвать любого за Ангелину, даже родного отца. Боковым зрением замечаю движение. Оно врывается в мое сознание, словно сигнал маяка, разрывая воспоминания на мелкие фрагменты.

Оборачиваюсь, сказать Надежде, чтобы на завтрак приготовила бекон и… творожные блинчики. Тяжело сглатываю, понимая, что это выше меня.

Я все равно думаю о той, что предала. Думаю о ее предпочтениях. Когда вижу, что женщина не одна, замираю, словно вкопанный.

Ощущаю, как медленно опускается, а затем поднимается кадык по горлу. Все мое внимание сосредоточено лишь на маленьком ребенке, уютно устроенном на руках Нади.

Темные пряди волос крохи закручиваются в мягкие круглые кольца. Они настолько аккуратные, что даже не верится, что такое бывает от природы. Маленькое личико такое милое, словно передо мной живая кукла.

Дышать тяжело. Большие васильковые глаза смотрят прямо на меня, вынимая искореженную душу наружу. Маленький ротик дергается и малышка расплывается в беззубой улыбке.

Становится так легко, будто разом прошлись лечебным бальзамом по всем открытым кровоточащим и саднящим ранам.

Малышка тянет ко мне ручки с крохотными пальчиками, и я отчетливо понимаю: моя жизнь уже никогда не будет прежней.

У меня есть дочь!

- О, папку сразу признала! – радуется Надежда.

Слова женщины неосторожно проворачивают острие глубоко застрявшего в моем сердце шила. Чувствую, как в ребра шарашит сердце, когда делаю шаг вперед.

Лупит с такой силой, словно отбойный молоток.