Глава 35
Ангелина
Полная решимости спускаюсь вниз. Разговор предстоит не простой. Я готова вытрясти из Максима всю душу. Буря еще не сменилась штилем, но и ждать погоды у моря я не собираюсь. Чертов эгоист!
Это какое же черное сердце надо иметь, чтобы так… Хотя чему удивляться? Пустое сердце бьется ровно.
Обида за дочку горит в душе сильнее, чем за свое разбитое сердце, с которым мучилась больше года. Пусть только попробует сказать что-то
шовинистское! Флаг ему в руки, ветер в спину, три пера в… кхм(!) и паровоз навстречу!
Безошибочно нахожу Максима в гостиной.
Муж стоит возле окна спиной ко мне, упираясь руками в широкий подоконник. Его взгляд устремлен во двор.
Мощные, как у пловца, плечи напряжены. Мышцы перекатываются. Такое ощущение, что он переживает не меньше моего! Но почему тогда он так безразлично отнёсся к крикам Евы?! Неужели у него не болела душа за дочку, пока она так надрывалась?
Перед глазами все еще вид его вальяжно развалившегося на диване тела, пока Ева заходится в крике.
Даже бровью не повел!
Бездушный, жестокий…
Накручиваю себя все сильнее и сильнее.
- Максим, нам надо поговорить, – обращаюсь к мужу твердым, звенящим от возмущения голосом.
И…он игнорирует. Будто я пустое место! Странно, но, оказывается, сердце может болеть даже от того, что кто-то на тебя не взглянул.
- Какого черта ты так себя ведёшь?! – срываюсь на повышенный тон.
Кулаки сжимаются так, что костяшки пальцев белеют. Меня топит безысходность. Динара Исаевна говорила, что надо разговаривать, но как говорить с тем, кто слушать не хочет?! Даже повернуться не соизволил. Понимая, что мои попытки достучаться до Максима бесполезны, я срываюсь.
- Какой же ты гад!!! – на эмоциях обзываю Максима.
После этого разворачиваюсь, чтобы выйти с гордо поднятой головой из гостиной, но одним неловким движением локтя нечаянно задеваю большую керамическую вазу на столе.
Испуганно охнув, не успеваю среагировать.
Ваза летит на пол, разбиваясь вдребезги - точно так же, как моя душа - от холодности и черствости Максима. Всхлипывая, опускаюсь на колени и собираю дрожащими руками самые крупные осколки.
Мелкие теперь только пылесосом убирать. Поднимаю мокрые от слез глаза на Максима, но он по-прежнему стоит ко мне спиной.
Вдоль позвоночника бежит холодок.
Приоткрываю губы. Что-то не так… что-то…
- Максим? – шепчу едва различимо, уже не на шутку пугаясь.
Осколки валятся из рук обратно на пол.
Их звон такой пронзительный, что это нельзя оставить без внимания. Я выпрямляюсь, безвольно опуская руки вдоль тела. Максим по-прежнему безучастен.
- Максим?! - мой голос срывается в панике.
Муж тяжело вздыхает и медленно оборачивается. Он устало проводит ладонью по лицу, а когда убирает руку и встречается со мной взглядом, сильно вздрагивает. Он словно не ожидал меня увидеть!
Что-то не так… Это совсем не игнор!
Боже…
Злость - не самая страшная из эмоций, она ничто по сравнению с шоком и всепоглощающим страхом. Догадка сбивает с ног, и я потрясено шепчу, еле шевеля губами:
- Ты не слышишь?
Максим тяжело сглатывает. В красивых синих глазах, опушенных черными длинными ресницами, мелькает калейдоскоп из разных эмоций: замешательство, смятение и, наконец, что-то похожее на панику.
Я же смотрю на него широко раскрытыми глазами и повторяю:
и
- Ты совсем ничего не слышишь, Максим…
Макс
Ангелина смотрит на меня, широко распахнув свои большие блестящие слезами глаза-океаны, в которых отражается крушение моей надежды сохранить гордость.
Чёрные, длинные, мокрые от соленой влаги ресницы трепещут.
В груди тут же разливается жидкий огонь, ведь глаза Ангелины полны не только слез, а… чертовой жалости!
Нежные коралловые губы приоткрываются и шевелятся:
- Ты совсем ничего не слышишь, Максим…
Эти слова обрушиваются на меня, словно увесистая металлическая кувалда, сокрушая, осыпая яркими искрами со всех сторон.
Втягиваю резко воздух.
До упора, до разрывающей боли в грудной клетке. Я никогда не жалел себя.
Никогда!
Жалеть себя способно только самое последнее, бесхребетное ничтожество. Только дай на секунду слабину и все - дороги назад нет - утонешь в жалости, как в зыбучих песках, которые будут тянуть тебя на самое дно.
Губы Ангелины дрожат, и она тянет свои хрупкие руки ко мне:
- Максим… - это первое слово, которое я научился читать по губам сразу и безошибочно.
Челюсть каменеет.
Я знаю этот взгляд.
Узнаю его, и по венам мгновенно растекается и плещется концентрированный яд. Этот взгляд я видел у отца, когда он прилетел за мной в Сирию, после взрыва установки.
Видел его и у матери, когда врач подтвердил у меня акустическую травму*. Все, что я тогда сделал — это развернулся и ушёл. Я был не готов. Ни морально, ни физически не готов признавать реальность - свой недуг.
Я считал, что если его игнорировать, само рассосётся, но, к сожалению, так не бывает. Позже врач пытался донести до меня, что если лечение заболевания начать слишком поздно, восстановить потерю слуха бывает невозможно, поскольку уже произошли дегенеративные изменения нервных окончаний слухового аппарата.
Но я отказывался примерять на себя все эти проклятые медицинские термины и, тем более, слуховую систему. На то момент мне казалось, что надень я ее – проиграю.
Меня сжигала изнутри адская обида на отца. Я винил исключительно только его в том, что со мной произошло.
Ведь не вздумай он преподать мне жесткий урок, я бы никогда не оказался в другом государстве на воинской службе и не лишился бы слуха.
Да, я виноват. Повелся на легкие деньги, сделал пропуск через «Грушовую» одному из знакомых Кирпича.
Вот только кто же знал, что этот дебил вообразит себя Шумахером?
Знал бы, сам придушил.
Молодой мажорик не справился с управлением своей новенькой, только что пригнанной из салона тачки, и врезался прямиком в одну из фур, что везли нефтепродукты, а та в другую и так по цепочке.
Несколько лет назад.
- Ты представляешь, что могло случиться, Максут?! - орет отец, в бешенстве ударяя кулаком по столу. Письменные принадлежности буквально разлетаются по всему кабинету. – Ты, щенок, пошел в обход меня!
- Отец, я виноват и отвечу… - сжимаю челюсть так, что, кажется, зубы вот-вот рассыпятся в мелкую крошку.
- Словосочетание «экологическая катастрофа» тебе о чем что-нибудь говорит?! - не успокаивается отец.
Кажется, еще чуть-чуть и его хватит удар. Сквозь темную небритость на щеках проступают ярко-красные пятна.
- Отец, - цежу сквозь зубы, - все обошлось, не нагнетай.
Но я уже понимаю, что в этот раз перегнул палку. Это и правда беспрецедентный случай.
- Три! Три фуры, Максут! - бушует отец, - Проклятие!
Провожу нервно рукой по затылку, взъерошивая черные пряди волос.
- Я возмещу все убытки, – обещаю, схлестнувшись взглядом с черными глазами отца.
Он кривится, широко раздувая ноздри.
- Конечно, возместишь. Еще как возместишь, сын.
Кажется, за одно мгновение отец остывает. Лицо приобретает обычный смуглый цвет. Расставляю широко ноги и складываю на груди руки. Не к добру это спокойствие.
Все знают, что Садулаев Мансур Шамилевич вспыльчивый человек, но реально опасаться его надо тогда, когда он холоден и спокоен.
- Ты поедешь в Сирию.
Усмехаюсь, кривя уголок рта.
- Чтоо? Что за чушь? – смотрю на него с вызовом. – Ни черта! Не заставишь, – приподнимаю бровь. - Мне двадцать три года. С воспитанием ты опоздал, отец.
Он сверлит меня взглядом из-под нахмуренных бровей, заставляя напрячь все мускулы. Похоже, это все не шутка.
- Выбирай, Максут, – беря в руки накладные, спокойно говорит отец. - Я тебя вытаскивать не буду. Учись отвечать за свои ошибки. Либо срок, либо контрактником на два года. Нюхнешь пороха - дурь выбьет разом из мозгов, избавит от ветра в голове и жажды легких денег.
Я был в ярости, но другого выбора, как только согласиться на контракт, у меня не было.
Где-то в глубине души я понимал: отец прав.
Сам повелся на обещания Кирпича, что все пройдет так гладко, что комар носа не подточит – получи теперь.
А дальше все вроде бы шло не так уж и плохо. Я даже вошел во вкус военной службы. Есть в этом что-то эдакое. Шум лопастей вертолёта, запах кофе, ощущение того, как утопают ботинки в песках…
Тот роковой день, когда меня спас Демьян Елагин, поделил мою жизнь на «до» и «после».( книга про Демьяна « ребёнок от брата жениха»
А ведь Дэм предупреждал, что противоракетная установка может рвануть, что в итоге и случилось. Елагин словно в воду глядел. Я даже почти не помню, как все произошло. Лишь только рычал, как зверь, катаясь по земле, прижимая ладони к ушам, от раздирающей дикой боли, пробирающей до самой души.
Слишком мощная звуковая волна разорвала тонкую ткань барабанной мембраны. Дальше все было будто во сне: военный госпиталь, не проходящий, сводящий с ума звон в голове и мрачный осунувшийся отец, который каким-то образом сумел попасть ко мне.
Связи… Горько усмехаюсь.
С тех пор, как мы вернулись домой, между нами выросла стена в добрых несколько километров. Меня злило буквально все: дом, плачущая мать, молчаливый отец, даже всегда дипломатичный Давид, который слышит, а я нет.
Очень скоро я начал остро испытывать свою оторванность и обреченность, начал терять почву под ногами.
Я уходил в себя, недоверчиво относился к окружающим, стеснялся своей глухоты, от чего начал избегать какого-либо общения, чтобы не надоедать своим недугом. Я боялся говорить, не зная наверняка, говорят ли они чересчур громко или же невнятно и слишком тихо. Иногда мне просто казалось, что свихнусь.
Жизнь остановилась.
Все замерло.
В отличие от звуков, которые я ни черта не слышал, проклятые мысли, казалось, оглушали меня.
Все изменилось, когда в один из дней я узнал, что есть возможность вновь приобщиться к жизни путем чтения по губам.
До этого я избегал общения с «товарищами по беде» и питал отвращение ко всему, что напоминало мне о моем недостатке. Но позже я осознал, как ошибался. Громадная польза оказалась именно в коллективном обучении. У меня появилась надежда. Надежда на то, чтобы вернуть себе хотя бы какую-то часть своей прошлой жизнь.
Пусть хуже качеством, но это лучше, чем совсем ничего.
Но, черт возьми, это оказалось не так уж просто! Чтение по губам – это искусство. Чтобы освоить его, требуется терпение и выдержка, которым я раньше совершенно не отличался. С этого момента у меня началась борьба с самим собой. Каждодневный труд. Иногда я срывался, но вновь поднимался с колен, чтобы выйти на бой с самим с собой.
Ангелина буквально заставила меня окунуться в полный адских воспоминаний котел.
Почти ненавижу себя, когда цежу четко и грубо:
— Мне не нужна твоя чертова жалость, Ангелина.
Я буквально чувствую, как вокруг моего темного зрачка расплывается мрак, стирая границу ярко-синей радужки.
Не один мужик не захочет увидеть в глазах любимой женщины жалость.
Ни один!
И я - не исключение.
Разворачиваюсь и все, что успеваю сделать – это пару шагов, прежде чем затылка касается легко дуновение. Останавливаюсь. Нежные руки обвивают меня сзади, и я спиной чувствую сумасшедший бег сердца Ангелины.