Глава 38
Ангелина
- Дрянь! – цедит сквозь зубы старший Садулаев, обращаясь к кому-то за спиной сына.
Прежде чем я успеваю удивиться, Максим делает резко шаг к отцу, и я замечаю Татьяну, которую раньше не было видно за спортивной фигурой мужа. Она дрожит, словно осенний клиновый лист на ветру.
Тонкая, стройная и безумно красивая в своем образе хрупкой беззащитной блондинки. Грациозными руками тренер обнимает себя за плечи, словно стараясь сохранить самообладание, выстроить защиту от пропитанных смертельным ядом слов Садулаева.
Васильковые глаза Тани полны непролитых слез и именно сейчас я осознаю, что даже самая сильная женщина - внутри нежный, совершенно беззащитный цветок.
Его так просто уничтожить безжалостно палящему солнцу, порывистому ветру, капризному ребенку, что играючи может оборвать все лепестки. Только вот в роли этого капризного ребёнка взрослый мужчина и он отчетливо осознает, как сделать так, чтобы выбить человека из колеи и сделать побольнее.
— На этом месте будет стоять отель типа «Парадайз» и мне плевать, - тычет указательным пальцем Мансур, - на всякие…
— Нет! - резко отбивает Максим словесные угрозы Мансура Шамилевича. — Здание принадлежит Тане, как единственной полноправной владелице. Ты не можешь решать за неё, как ей распоряжаться своей собственностью.
Челюсть Максима упрямо выдвинута, кулаки напряженно сжаты. Он уже сделал свой выбор. И выбор этот не в пользу отца. Взволнованно думаю о том, что с такой защитой Татьяне можно не переживать. Ее бизнесу ничего не будет угрожать. Максим не позволит.
— Ты должен быть на моей стороне! – нетерпящим возражений тоном заявляет Мансур, которого буквально трясёт, когда он отвечает Максиму.
Темные глаза горят таким бешенством, что кажется ещё чуть-чуть и он бросится на младшего сына с кулаками.
- Нет, – вновь отрезает муж любые попытки отца склонить его на свою сторону. - В этом случае я за справедливость, – четко и непреклонно озвучивает Максим свою позицию.
Оказавшись возле Татьяны, взволнованно кладу руку чуть повыше ее локтя. Меня пугает агрессия Мансура Шамилевича. Я беспокоюсь за эмоциональное состояние тренера. Она выглядит такой беззащитной и подавленной, что хочется встать защитной стеной между ней и старшим Садулаевым.
Максим, кажется, даже не обращает внимания на мое присутствие. Он поглощён спором с отцом. Если он начал, его уже не остановить. Лев - и этим им все сказано!
- Займись другой землей. Мало что ли в Анапе мест под отель? – раздраженно бурчит Максим, пряча руки в карманах брюк.
Прекрасно понимаю, чего ему стоит вот это его внешнее спокойствие. Я знаю его натуру и представляю, что у мужа творится внутри.
- Справедливость? – поджимает губы Мансур. - А где была у нее эта справедливость двадцать шесть лет назад?!
Он так зол, что даже черные смоляные волосы торчат в хаотичном беспорядке, будто мужчина несколько раз в приступе ярости взъерошивал их пальцами.
- Не надо, Мансур, - стонет Татьяна, впервые словесно реагируя на оскорбления Садулаева.
Ее тонкий тихий голос такой безжизненный и вместе с тем надломленный, что я покрываюсь мурашками с ног до головы.
– Прошу, не причиняй боль Максиму. Он не виноват в наших…
Скулы Мансура горят. Темные глаза поддернуты лихорадочным блеском. Он явно наслаждается тем, что держит Татьяну на крючке какой-то тайны.
- Ты - продажная дрянь! Я тебя проучу, чего бы мне это не стоило, – клянётся он, прикладывая руку к подвеске, висящей на его шее. – Клянусь, не остановлюсь ни перед чем!
- Мсти мне, Мансур! Мне! – кричит Таня. – Но, умоляю, не трогай Максима, – протягивает руки к Садулаеву в умоляющем жесте. Васильковые глаза полны мольбы и отчаянья. Под глазами дорожки от туши, которая смешалась со слезами.
- О чем вы? – вмешивается Максим, отгораживая рукой в защитном жесте Татьяну от отца. – Какая месть и…
Садулаев делает шаг вперед, обнажая белые зубы в улыбке полной жестокой издевки.
- Ты хотел знать, кто твоя мать, Максим? - говорит Мансур, не отрывая взгляда от лица резко побледневшей Татьяны.
Ее хрупкую фигуру так трясет, что я пугаюсь, что еще чуть-чуть и ее поглотит приступ истерики.
– Так вот, настало это время. Я готов познакомить тебя с ней.
Я совершенно не понимаю, о чем ведет речь Мансур, а потому смотрю на него во все глаза, как на окончательно съехавшего с катушек психа.
Широкая спина Максима мгновенно напрягается после слов отца, и я буквально вижу, как бугрятся, перекатываясь под рубашкой крупные мышцы.
- Какого черта?! - цедит Максим, глядя внимательными синими глазами на отца из- под бровей. – Почему именно сейчас ты поднимаешь эту тему? - голос мужа такой низкий и хриплый.
Внутри меня все начинает переворачиваться, когда Мансур хлестко выдает сквозь зубы:
- Познакомься, сын. Твоя мать - Татьяна Жарова. Та, что продала тебя мне двадцать шесть лет назад за пару тысяч долларов.
Максим тяжело и шумно выдыхает. Сердце стучит буквально в моих ушах, когда я слышу, как надрывно дышит муж. Все кажется каким-то безумным в своей жестокости сном.
- А знаешь, что она построила на эти бабки? Догадываешься, сын?
Мускул на щеке Максима конвульсивно дёргается. Поворачиваясь, муж хрипло произносит:
– Это правда? Ты отказалась от меня?
Я жду ответа не меньше Максима. Мне кажется, что даже почти не дышу. Легкие распирает, нарастает неприятная тяжесть и резь.
Татьяна так прерывисто и быстро дышит, что нет никаких сомнений: если не все, то доля правды есть в словах Мансура Шамилевича.
Сжимаю еще сильнее абсолютно ледяные пальцы Татьяны.
Тренер поддерживала меня в любой ситуации, даже в самой спорной. Она всегда стояла за меня горой. Теперь я обязана ее подержать!
Кто я такая, чтобы судить взрослую женщину, что прошла сложный жизненный путь?!
Кто?!
Пока я не услышу все из уст Жаровой, для меня слова Мансура Шамилевича будут оставаться пустым звуком. Я никогда не поверю, что Татьяна могла бросить своего ребёнка по своей воле! Ни за что!
— Я бы никогда добровольно не отказалась от тебя, Максим, поверь, – голос Татьяны дрожит, васильковые глаза полны затаенной боли, которая рвется наружу. — Да, я была напугана, когда узнала о беременности от женатого мужчины, но у меня и мысли не было, – делая паузу, она кусает губы так сильно, что у меня заходится сердце от сострадания.
Я знаю, что это такое.
Я помню этот страх - когда думаешь о том, что тебя могут лишить ребенка. Вот что сделал с ней Садулаев!
– Мансур обманул меня, ввел в заблуждение красивыми словами и обещаниями. Мне тогда едва-едва исполнилось восемнадцать, – качает головой, роняя крупные соленые слезы. - Слишком наивная и доверчивая, совершенно без опыта…
Я почти не слышу признания Татьяны.
Меня резко отбрасывает в прошлое, и я как сквозь вату слышу слова тренера, когда она отговаривала меня от самой страшной ошибки в моей жизни. Та, которая непременно обернулась бы катастрофой.
…- Я понимаю твои чувства, милая. Только вот… ты уже мама. Это, конечно, полностью твой выбор, но, если ты избавишься от ребенка, поверь, ты будешь всегда помнить об этом. Считать каждый прошедший год, считать, сколько было бы сейчас твоему малышу лет, какой бы он был, какого цвета глаза и чья у него улыбка…
Покрываюсь мурашками, в полной мере осознавая, что имела в виду тренер тогда, более года назад. Каждое ее слово:
…– Ты намного сильнее меня, Ангелина, – говорит так тихо, что почти не слышно. – Справишься. Я в тебя верю, девочка моя. Ты добьёшься своей мечты, и твой ребенок будет рядом. Будет все то, чего не смогла я…
Как же ей было тяжело!
На ее месте я бы просто умерла…
- Не слушай эту дрянь, Максим, - врывается в мое сознание голос отца Максима. Не скрывая триумфа в темных безжалостных глазах Мансур, нагло продолжает: – Она сделала свой выбор. Пусть несет ответственность.
– Ты шантажировал меня! – выкрикивает Татьяна. Из ее красивых кристально-чистых глаз фонтаном брызжут слезы. - Ты пообещал разрушить мою жизнь до основания, - она громко всхлипывает, в красноречивом жесте прижимая ладонь к груди. - Ты тогда забрал вместе с сыном не только мое сердце, но и душу. Отнял все, что мне так дорого. Морально искалечил! Сделал меня живым зомби, - Таня хватает Максима за предплечье и, давясь слезами, рвано пытается донести свою правду: - Твоя бабушка, моя мама, она была очень больна, Максим. Рак в последней стадии, – переводит дыхание, быстро шевеля бескровными губами. - Мансур поклялся, что если я не уступлю ему, он сделает так, что она не получит должного лечения. Она мучилась от сильнейших болей, – она заламывает пальцы, васильковые глаза лихорадочно горят в отчаянии. – У меня не было выбора. Не было!
Ее крик… Боже! Он практически разрывает мне барабанные перепонки, но не силой звука, а болью моего тренера.
Татьяна прижимает ладони к ушам, а я вижу, как на гладкой белоснежной коже ее лба появляется мелкий бисер пота.
Максим сжимает челюсти так, что ходят ходуном желваки, а на руках вздуваются вены. Скулы мужа горят.
Я вижу, как его раздирают на части противоречивые чувства.
– Выбор есть всегда, – цинично приподнимает густую черную, как смоль, бровь Мансур, видимо даже не подозревая, что этими словами сам подписывает себе приговор.
Я вижу это по тому, как сжимает кулаки мой муж. – Кто же виноват, что ты оказалась такой доступ…
Максим резко вскидывает руку, сжимая ворот рубашки отца.
- Не смей ТАК говорить про мою мать, – цедит сквозь зубы, почти приподнимая оторопевшего Мансура Шамилевича. – Удавил бы…
– Максим! – испуганно срывается с моих губ. – Не надо, любимый!
Я вижу, как быстро бьется пульс на жилистой шее и как подрагивают от напряжения сильные пальцы. Боже, не допусти, чтобы случилась беда! Кладу ладонь туда, где совсем недавно была рука Татьяны.
Максим резко оборачивается ко мне, как будто впервые замечая.
Глаза из ярко- синих становятся темными и глубокими, как штормовые воды Арктики.
Я машинально провожу пальцами по своему дрожащему подбородку, смахивая… слезы?! Взгляд Максима мгновенно смягчается, и он разжимает пальцы.
Мансур, издав какой-то странный сдавленный звук, тяжело сглатывает и поправляет сбившийся тонкий галстук.
В черных глазах мужчины плещутся высокими, одна выше другой, волнами злость и бессилие. Приоткрыв губы, он хочет что-то сказать, но, передумав, высокомерно одергивает лацканы строгого темно-зеленого пиджака.
– Я подожду, Максут, когда ты осознаешь, что женщинам нельзя доверять, – все же произносит Мансур, а затем резко направляется прочь от нас.