Глава 42

– Как она? – Пытается жить дальше… Может, сам уже поедешь к ней. Я не могу быть уверенным, но по тому, что я вижу, кажется, Полина готова к встрече с тобой. Она… успокоилась. – Я не знаю. Не хочу лишний раз беспокоить её. Она и так через не хочу отвечает на мои редкие сообщения. Пусть родит спокойно, а потом… – Что потом? – Если позволит увидеть ребёнка, поеду. Я помню, как вёз её окровавленную в больницу. Молился и дал клятву, что если с ней и нашим ребёнком всё будет хорошо, я отпущу её. Дам свободу, лишь бы они остались живы. Я плакал вместе с ней и просил, чтобы она держалась, умолял сберечь нашего ребёнка. Я, как заведённый, повторял одни и те же слова. Шептал ей на ухо, как сильно люблю её. Просил прощения, а после клялся, что отпущу, лишь бы с ними всё было хорошо. Она плакала, слышала всё, что я говорю ей, но не отвечала, просто не было сил. А к моменту, как мы добрались до больницы, она и вовсе потеряла сознание. Я не знаю, как я вообще не сошёл окончательно с ума в ту ночь. До самого утра никто не мог дать хороших прогнозов, её состояние было критическим. Состояние ребёнка тоже. Но спустя долгие часы, проведенные в больнице, мне сообщили, что критический момент миновал, и состояние стабилизировалось. Я помню, как упал на колени и впервые с момента, как весь этот ад начался, задышал с облегчением. Позже, я поднял все свои связи, её смотрели и лечили самые лучшие врачи. Она была под наблюдением двадцать четыре на семь у проверенных и высококвалифицированных врачей столицы. Так же у палаты дежурила полиция. Спасибо Антону, он всё это время был рядом и поддерживал всем, чем мог. Родители Полины тоже дежурили по очереди в её палате. Про то, что мать столкнула Полину, я сразу рассказал, и им было достаточно только этой правды, чтобы не пускать меня к ней. Официально я ей не муж, не мог что-то требовать, а они, как самые близкие ей родственники, запретили мне к ней приближаться. Я бы мог, конечно, использовать свои связи и без проблем пройти к ней, но я не хотел ей вредить. Тем более, что она пришла в себя и знала, что я хочу её видеть, но она не захотела. Передала мне, чтобы я ушёл. Естественно я не ушёл, я был рядом всё время, ждал момента, когда она передумает и позволит увидеть себя. А ещё я был обязан признаться в чудовищной жестокости моей матери. Я не имел право утаивать эту подлость. Я должен был рассказать, но не мог, ужасно боялся, что сделаю ей хуже. Решил, что подожду, и расскажу ей всю правду после того, как она родит, но судьба решила иначе. В одну из обычных ночей, которые я дежурил возле её палаты, ко мне приехал Антон. Завязался разговор про маму, про Юлию Михайловну, и про то, что они творили с Полиной. Я не знаю каким образом, но Полина услышала наш разговор, она открыла дверь палаты и с ужасом в глазах потребовала повторить услышанное. Когда увидел её бледную и еле стоящую на ногах, чуть не умер на месте. Её образ полуживой не могло оставить равнодушным никого, а меня тем более. Замученная и дико уставшая, она стояла и, закрыв руками губы, рыдала. Она молчала, ни одного слова, ни одного проклятия в мою сторону или в сторону матери. Мотала отрицательно головой и смотрела на меня так, что не нужно было лишних слов. В её глазах читалось сожаление. Сожаление о том, что она встретила меня, что стала моей женой, что связала свою жизнь со мной и что полюбила… А после она упала на колени и с таким надрывом выпустила душераздирающий крик, что вся её боль и отчаяние были слышны за пределами больницы. И я теперь живу последние семь месяцев с этим криком в ушах. Просыпаюсь и засыпаю с этим звуком. Между нами с того дня не было ни одного живого общения. Ни одного. Меня прогнали врачи и строго запретили появляться рядом, потому что Полина не может вынести моё присутствие. И чтобы не причинять ей и малышу вред, я согласился быть вдалеке. Первые месяцы сходил с ума, я почти ничего не знал о ней. Она выписалась и уехала к родителям. Единственной связью с ней была её сестрёнка. Аня в тайне от всех рассказывала, как поживает Полина и ребёнок. Антон нет-нет по моей просьбе тоже ездил к ней, и благодаря ему, она согласилась мне хотя бы иногда отвечать на мои сообщения. Клянусь, я был и этому рад. Я и так не рассчитывал на что-то большее. Прекрасно понимал, что будущего у нас больше нет. Только от этого легче не становилось. Я не забывал про свою клятву, которую дал в ту ночь, когда жизнь Полины и нашего малыша висела на волоске. И не собирался забирать свои слова обратно, мне просто хотелось знать, что у неё и нашего малыша всё хорошо. – Что, если не позволит? Из воспоминаний семимесячной давности меня вырывает спокойный голос Бессонова. Он был свидетелем всего, что случилось, знает лучше всех, в каком я сейчас состоянии, и пытается мне помочь. Я знаю, что он хочет нас помирить, а так же знаю, что он искренне верит, что это возможно. Однако, я не разделяю его оптимизма. Я не вижу ни одного расклада будущего, при котором Полина бы простила и приняла меня обратно. Поворачиваюсь к другу и, чуть похлопав по плечу, говорю то, о чём он пока не догадывается. – Я запустил процесс продажи всех своих компаний. Как только ребёнок родится, отпишу ему и Полине большую часть и уеду. – Что ты такое говоришь? – тревожным голосом заговорил тот, кого боится весь город. Друг не ожидал такого от меня. – Тоха, она не подпустит меня ни к себе, ни к ребёнку. Меня здесь больше ничего не держит, понимаешь? Жить в городе, где тебя не хочет видеть любимая женщина и ребёнок, которого тебе даже не дадут взять на руки, просто невыносимо. Это… больно. Очень больно. Не уверен, что справлюсь. – Чёрт, Дима! Не торопись. Она только начала отходить от случившегося. Ей время нужно, она обязательно примет тебя. Вот увидишь, как только возьмёт ребёнка на руки, всё будет по-другому. Она понимает, что ты не виноват, но ей сложно принять тот ужас, через что ей пришлось пройти. – Тоха, такое не забывается. Не стоит обманываться. Прошу тебя, не давай мне надежды. Я не смогу ещё раз принять этот удар и в конце остаться на ногах. Антон не может принять то, что я собираюсь уехать. Он дёргается, суетится, просит не спешить и предлагает снова попытаться договориться о встрече. Наивно полагая, что это поможет чем-то. Но мы оба знаем, что Полина просто не согласится, в очередной раз. Я отказываюсь от всего, что Антон говорит, и он, видимо, понимая, что я окончательно сдался и не откажусь от идеи переезда в другую страну, хватается за последнюю попытку. Поднимает запретную тему. – Дим, может рассказать Полине про Валентину Игоревну… – Даже и не думай! Я запрещаю тебе! – Прости, что вынужден поднять эту болезненную для тебя тему, можешь набить мне морду, если хочешь после, но я всё же озвучу это, потому что хочу помочь. Что, если Полина узнает о том, что твоей матери не стало? Я уверен, знай она правду, давно сделала бы шаг к тебе навстречу. Понимая, что мы переходим на опасную тему, я решаю просто сбежать. Я просто не могу говорить о ней. Эта тема под запретом. Даже для меня. Хватаю пиджак и, сухо попрощавшись, ухожу от друга. Еду в нашу старую квартиру и хожу по пустой квартире с обрывками воспоминаний из прошлой жизни. Получив достаточную дозу негатива, боли и разрывающих сознание воспоминаний, окончательно убеждаюсь, что уеду. Я не смогу больше жить в этом городе, надо уезжать… Прямо сейчас. Я просто не могу больше нести это бремя. Уеду, только попрощаюсь с той, которой так и не заслужил. Не думая, быстро набираю сообщения, надеясь, что она ответит. «Я уезжаю, позволь хотя бы попрощаться…»