ГЛАВА 11

— Можем сиделку нанять, – предложил Камиль, наблюдая за моими сборами. — Сама-то подумай – вариант отличный.

— Вариант ужасный, – покачала я головой. — Не могу я так.

— Как? Нанять сиделку, которая будет ухаживать за пожилым человеком? Ты же не на улицу старика выгоняешь, не в жуткий дом престарелых. Хорошая сиделка будет присматривать, сама хоть каждый день навещай Павло Яковлевича. Сонь, это лучше, чем обременять его детьми, и…

— Обременять? – прервала я Камиля. — Ты сказал «обременять»?

— Ты поняла, что я хотел сказать. Не начинай, – поморщился он.

— Это ты не начинай. Смысл мне здесь оставаться, – пожала я плечами.

Да, мне было хорошо. Поверила, что мы семья, хотя это не так. Запуталась окончательно, и не знаю уже, как выпутаться.

Не понимаю уже, к чему все эти анализы, тесты, суд. Зачем, если все поломано?

Я ведь правда в глубине души надеялась, что у нас с Камилем все наладится, вот только… только это не так. Не наладится. Не семья у нас, а непонятно что. И как только дедушку выписали, я поняла – домой хочу! В спокойную, понятную жизнь, в привычные условия. Поменьше Камиля видеть, перестать травить душу.

Он мне не верит, а я устала твердить, что не изменяла. Лучше бы изменила, наверное. За дело бы огребала хоть. И разговоры эти бессмысленные, из-за которых я почему-то вину за собой начинаю чувствовать, будто и правда Марика нагуляла.

Трещину меж нами не срастить, нет доверия, нет отношений. А Камиль ходит, и твердит, чтобы я оставалась с ним под одной крышей.

— Сонь…

— Что ты хочешь? – всплеснула я руками. — Скажи уже прямо!

— Чтобы ты осталась со мной. Мы можем начать сначала, Сонь, – Камиль стоял, покачивая недовольно кряхтящего Марика, а сытый Лёва мирно спал в кроватке. — Нам же хорошо вместе. Мы… сейчас мы не вместе, но нам и так хорошо. Вспомни, как раньше было, мы ведь все вернуть можем! Только не говори, что не думала об этом.

— Не люблю врать. Думала, конечно, – ответила, и больно стало.

Наладить все. Разве не этого я хотела? Смотрела на Кама с Марком, а потом и с Лёвой, и больной радостью наполнялась. Рано или поздно все выяснится. Даже если и этот суд результатов не даст, то когда-нибудь Камиль поймет, что я не изменяла. Мы усыновим Лёву, постепенно наладим отношения.

Или не наладим? Ходить по клиникам, по судам, доказывая, что верна была – это унизительно. Пусть унижение я подавляла, говорила что так надо – и себе, и Камилю. Выслушивать упреки, терпеть отношение его семьи. Руслан этот чертов, которого я видела-то раза три всего!

— И?

— Я измотана, Кам, – села на кровать рядом с чемоданом. — Мама говорила, что не работая, устать нельзя, но я вымоталась. Не знаю я, чего хочу. Наверное, сейчас – ничего.

— Ты никогда не сможешь простить, что я тогда ушел? – тихо спросил Камиль.

— Простить можно все что угодно, – улыбнулась я. — Но дальше как? Ждать, что ты снова заподозришь измену, и уйдешь? Продолжить доказывать, что я была верна? Терпеть косые взгляды твоих родственников, и слышать упреки, что Марк не от тебя?

— Никаких упреков, Сонь, – Камиль отвел взгляд, и я усмехнулась.

Ну да. Может, гадости в свой адрес я больше не услышу. И семье он запретит меня оскорблять, снова ограничит общение. И сам перестанет припоминать, уже почти перестал. Но взгляд-то выдает все! Он и сейчас уверен, что Марк не от него.

Я как головой бьюсь об стену.

Но сейчас я честна – ничего я с Камилем не хочу.

Вот только терять его навсегда я тоже не готова. Как это вообще – жить, зная, что между нами все кончено навсегда?!

Запуталась. Не знаю, чего хочу. Не знаю, чего ждать. Может, лучше было бы, если бы Камиль и вовсе не возвращался…

— Я тебя люблю, – выдохнул он. — С первого взгляда. Никогда не прекращал любить, Сонь. И никогда не разлюблю. Ты ведь тоже любишь меня? Не любила бы, не старалась бы доказать мне, что не изменяла, так? Не жила бы под одной крышей, не подпускала бы к детям.

— Люблю, – глухо ответила я.

Смысл врать?

— Ты, наверное, единственный человек, который меня любит. Не уходи! – впился в меня своими темными глазами, будто я – самое важное для него существо во всем мире.

И для меня он – главный. Но думать я должна о сыне. Вернее, о детях. Они маленькие, я нужна им, я не могу жить и ждать, что меня снова бросят, как что-то ненужное и неважное. И не только меня. Нас!

Но может, все наладится?

— Ты веришь, что я не изменяла? – надавила голосом.

— Верю.

— Веришь, что Марк – твой сын?

— Да, – глаза Камиля забегали, и чуть не заорала в голос.

Врет! Не верит.

— Мне нужно время, – покачала я головой. — Отвези нас домой, пожалуйста.

— Сонь…

— Прошу, хватит! – тяжело сглотнула. — Я правда очень устала. Мне лучше пожить с дедушкой, с няней я договорилась, она будет приезжать, когда я в универе. Скоро зимние каникулы уже, я буду дома, с детьми.

— И скоро придут результаты теста, – кивнул Камиль. — Тогда нам придется еще раз поговорить. Серьезно поговорить. Одевайся.

Камиль вышел, я быстро собрала остатки вещей. Хорошо что их не так много осталось, у детей гораздо больше. Вышла из комнаты – Кам уже собран. Недоволен моим решением, но принял его. Я хоть ухожу, объяснив все: прошлое простить можно, но чего в будущем ждать?!

А суд… я уже сто раз пожалела, что затеяла все это. Морально выжата, как лимон, истощена, ни во что уже не верю. Жаль, что ничего еще не закончилось.

Доехали мы быстро, малыши спали. Камиль достал мой чемодан, сумку с детскими вещами, и… еще один чемодан, и мы пошли к подъезду.

— Что это?

— Днем я снял здесь квартиру, – спокойно пояснил он.

— Я же…

— Ты была предельно ясна. Я понял, тебе нужно время, – кивнул Кам. — Я буду рядом, и верну тебя. Я люблю тебя, Сонь, ты тоже меня любишь, и разве за это не стоит бороться?! Через три дня мы поговорим.

— О чем? – мы вошли в подъезд, я несла детей, Камиль – вещи, и я не знала, как относиться к тому, что он будет жить где-то здесь, в доме.

Я хотела побыть вдали от него, подумать, разобраться в себе. Но в то же время мне спокойнее, когда Камиль рядом.

— Ты зря думаешь, что я тебе не верю – пока это все, что я могу сказать, – твердо произнес Камиль. — Сонь, я просто должен быть рядом, когда все выяснится. Я буду рядом, и заглажу вину. На коленях стоять и каяться я не умею, но как смогу – все исправлю.

Я покачала головой. Камиль всегда таким был – темный образ мыслей, спорная натура. То верит, то не верит. То бросает, уезжая в другую страну, то едет за мной жить в панельке. Говорит загадками, и я еще больше путаюсь и в нем, и в себе.

— И когда результаты? – спросила Лера.

— Сегодня.

— Волнуешься?

Подруга, соскучившись по мне, пошла проводить меня до дома, чтобы поговорить, провести время вместе. Мне и раньше-то не до кафе и кинотеатров было, но хоть иногда выбиралась. Сейчас – нет, не с двумя детьми.

— Насчет результатов не волнуюсь. Мне уже…

Я пожала плечами, не договорив. Лукавлю, конечно. Мне не все равно, но и с замиранием сердца я результат не жду.

— Вижу же, что волнуешься, – нахмурилась Лера, и мы вошли в подъезд. — Могла бы и поделиться. Или я тебе больше не нужна?

— Нужна, конечно, – вздохнула я. — И я волнуюсь, душа не на месте, но не из-за результатов теста, и не из-за суда. Тут что-то другое.

Сегодня с утра начало потряхивать от предчувствия чего-то… сама не знаю, чего. Неспокойно мне, сердце обмирает. Если бы могла описать свои ощущения одним словом, это было бы слово «необратимость». Нечто плохое уже случилось, и вот-вот грянет гром.

— Это усталость. Чай попью, и домой поеду, а ты отдохни, Сонь. Не понимаю, зачем тебе чужой ребенок, – покачала она головой, но из-за моего мрачного взгляда тут же поправилась: — Не понимаю, но уважаю. Хотя все равно отберут мальчонку. Либо мамаша припрется, и отнимет. А если не отдашь – это уже кража ребенка, уголовка. Но я тебя понимаю, сама наверное поступила бы также, – и уже тише: — Или не поступила бы.

— О, привет, – лифт остановился, из него вышел мужчина в дутой куртке, половина лица шарфом замотано. — Эта стерва не объявлялась?

Мужчина приспустил шарф к подбородку, и я узнала Арсения.

— Дарина?

— Да, – проворчал он. — Получил я результат. Как и думал – не мой это пацан! На работе всем результаты в морды ткнул, а они…

— Не верят?

— Почему? Верят, только презирают, кретины, – лифт начал закрываться, но разбушевавшийся Арсений и не подумал пропустить нас с подругой к нему, чтобы мы могли подняться на мой этаж. — Наш генеральный мне сказал, чтобы я заявление по собственному писал. Я ему еще раз справкой в рожу, мол, смотрите, врала гадина, не мой ребенок, а этот старый пень разорался, что я с младенцем воюю, и ему гниль такая не нужна. Я – гниль? Рина, падла, всех против меня настроила нагулянным ребенком так, что мне в лицо в открытую плюют! Найду – придушу! – прорычал Арсений. — Как припрется, мне маякни, ладно? Таких наказывать надо.

— Обязательно, – пообещала я, и Арсений, наконец, позволил нам пройти, а сам пошел на выход.

— Это тот самый? – шепнула Лера.

— Да.

— И ты действительно сообщишь ему…

— Нет, конечно, – поморщилась я. — Они друг друга стоят – Дарина и Арсений. Мерзость какая.

Наверное, плохо так думать, но хорошо что Арсения увольняют. Заслужил. Может, сотрудник он хороший, но как человек – дерьмо.

— Теперь я понимаю тебя чуть больше, – пробурчала Лера.

Мы поднялись на лифте, с каждой секундой тревога накрывала все сильнее, и сильнее. Камиль эти дни вел себя дико странно, Марк сводил с ума плачем. Дедушка сдал еще сильнее. На работу рвется, но и мне, и ему понятно, что ни о какой работе речи идти не может. Наверное, из-за всего этого мое сердце так глухо бьется, и гонит домой?

Скорее, скорее…

— … и жаль, что вафли не купили к чаю. В «Пятерочке» акция, надо было зайти. Твои любимые, «Юбилейные»…

Голос Леры слышу, как сквозь вату. Еще на лестничной клетке до меня донесся надрывный плач Марика. Толкнула дверь, и оказалась в квартире.

— Марик, как обычно, концерт по заявкам исполняет? – раздраженно фыркнула Лера, чем вызвала только злость.

Я сама такой была раньше. Раздражал надрывный детский плач. Особенно в самолете, когда лететь часов пять, и рядом орет младенец. А как сама мамой стала, поняла. Дети сказать не могут, что у них болит что-то, что им жарко или холодно, что им плохо. Вот и ревут.

Но сейчас я смотрю на Аллу Владимировну, качающую Марка, и весь мой мир сузился до маленького мальчишки, которому плохо. Мне давно покоя не дают эти истерики, а сейчас чуть сердце не остановилось.

Что-то не так.

— Сонечка, наконец-то, – нервно произнесла няня. — Я уже хотела звонить тебе. Я и покормила, и искупала, животик помассировала, а Марк все громче плачет.

Камиль умел его успокаивать. Хотя даже Каму вчера сложно пришлось, когда он заходил вечером.

— Надо в больницу, – выдавила я, и тут Марк начал кашлять, втягивая в себя воздух с пугающим хрипом. — Оденьте его! – выкрикнула, и в обуви побежала в спальню за документами на Марка.

— Я такси вызову, – выкрикнула Лера.

Трясущимися руками открыла секретер, где лежат все документы. Скорую вызвать? Вдруг долго будет ехать, я миллион таких историй слышала. Нет, надо самим ехать. Давно надо было ехать, я же чувствовала, что странно все это, неправильно, что Марк такие скандалы закатывает.

Педиатр на колики списывал, на наследственный темперамент, на то, что Марк – ребенок, и им положено так надрываться. А я кивала, как дура.

Что-то не так, что-то очень сильно не так.

— Сонь, не трясись, – мы вбежали в больницу, Лера держала Лёву, а я прижимала к себе то рыдающего, то кашляющего Марка, который, к моему ужасу начал бледнеть, а из горла жуткие хрипы доносились. — Эй, помогите, ребенку плохо! – заорала подруга, привлекая к нам внимание.

Я боялась, что сейчас начнется бюрократия, бесконечные нудные вопросы и заполнение бумажек, но врачи сработали как надо. Марка у меня забрали, и нас с Лерой повели по коридору.

— Вот тут все документы, – протянула врачу, оставшемуся со мной папку. — Марк… мне показалось, или он задыхается? – заплакала я, не выдержав. — Он с самого рождения неспокойный, но недавно у нас пожар был, он дыма наглотался. Но его осматривали, сказали, что все нормально, что…

— Присядьте, – доктор надавил мне на плечи, и вынудил опуститься на лавку у стены. — Девушка, дайте ей ребенка, и сходите за кофе.

— Я сейчас, – зашептала Лера, и передала мне Лёву, на личико которого капнула моя слезинка.

Внутри дрожь, хочется бежать к сыну, кричать, трясти всех за грудки. Но у меня на руках ребенок. А истерики ничего не изменят. Мне нужно успокоиться, вот только как?

Не знаю…

— Сидите здесь, как только появятся новости, вам сообщат, – строго произнес врач, и я кивнула.

Но как только он отошел, вскочила с места, и нервно начала ходить по коридору, отмахнувшись от кофе.

— Я Павлу Яковлевичу позвонила, сказала, что Марк жив. Сонь, присядь, не мельтеши! Чем мне помочь тебе?

Я хотела ответить, но все, на что меня хватало – покачивать Лёву, и отмерять шагами часть коридора у реанимации. Три шага, четыре, еще три, и снова четыре, и так до бесконечности. Слово скажу – снова расплачусь, а мне нельзя сейчас.

Боже, хоть бы с Марком все было хорошо! Пусть со мной самое плохое случится, но не с ним, только не с ним…

— Соня, – меня обняли сильные руки, прижали к себе. — Я здесь, все будет хорошо.

Мне не нужно смотреть ему в лицо, глаза пелена слез застилает. По голосу, по легкому парфюму узнала Камиля, и со стоном уткнулась в его плечо лицом. Он обнимает крепко, он здесь, со мной.

— Дети часто капризничают. Думаю, Марк простыл, а ты панику подняла, – прошептал Камиль, поглаживая меня по плечам. — Я тебя у клиники ждал, звонил тебе раз тридцать. Результаты сам забрал, посмотрел, а потом Лера позвонила. Ну, тише, тише, все хорошо будет, вот увидишь!

— Правда?

— Простуда. Может, ангина. Все это лечится, – Кам легко поцеловал меня в висок, и я смогла выдохнуть – и правда, чего это я панику такую развела?

Все хорошо будет! Иначе и быть не может.

— А результаты? – хрипло спросила я.

— Потом, – отмахнулся Кам. — Позже поговорим, тем более, есть о чем. Сейчас главное – ребенок.

— Снова отрицательный результат, да? – мне нужно было за что-то уцепиться, отвлечься, пусть и на этот чертов результат теста, явно проплаченный.

Кам не ответил. Посмотрел мне за спину, и нахмурился, а я обернулась, и похолодела – очень уж мрачное и сочувственное выражение лица у подошедшего к нам врача.

Только не это! Марк же не мог… нет, не мог! Или…

— Что с моим ребенком? – прохрипела я, прижимая к себе Лёву. — Марк…

— Он жив. Я не уверен, но предполагаю легочный муковисцидоз, недиагностированный. Это наследственное заболевание. Мне нужно, чтобы вы и, – врач взглянул на Камиля, — отец ребенка ответили на мои вопросы как можно более подробно.

— Это не может быть муковисцидоз, – я покачала головой. — Я про эту болезнь передачу смотрела. Мы с Камилем здоровы. У наших родителей нет этой болячки. Это что-то другое, вам точно говорю!

— Вот черт, – выругался Камиль, обнял меня крепче, и прошептал:

— Сядь, Сонь. И прости, что мне приходится тебе рассказывать все в такой момент.

— Что рассказывать? – я и растерялась, и разозлилась, а еще я в панике – какой к черту муковисцидоз?! Что вообще происходит?!

— Говорите, – поторопил врач. — Ради здоровья и жизни ребенка я советую вам не утаивать ничего.

Камиль поморщился и кивнул. А затем заговорил.